Пока труппа бурлила, мы с Мариной Тимофеевной были озадачены другими проблемами. Мы занимались походами по магазинам, аутлетам, в отличие от меня, Марина знала, что это такое. Потому что Семёнова, как обычно, приехала с большим списком, размерами одежды, обуви, всего того, что ей надо купить родным и близким. Она же была всеобщая мама.
Кроме чисто житейских проблем, мы посвящали много времени хождению по музеям. Помню выставку пасхальных яиц К. Фаберже и выставку, связанную с антрепризой С. П. Дягилева, тогда кто-то из Австралии купил ее костюмы. Семёнова обладала живым, пытливым умом, ей все было интересно. Если в городе, куда мы приезжали, было три достопримечательности – значит, эти три достопримечательности были нами посещены.
Но это же Австралия, и самое главное там – зоопарки! Мы обошли, по-моему, все возможные зоопарки и океанариумы, катались на каруселях, качелях. В какой-то момент я забыл, что Марине, бабушке-то, восемьдесят шесть лет! Мы и до этой поездки были с ней очень близкими людьми, а тут мы вообще стали – не разлей вода. Потеряв маму, я нуждался в Марине как никогда. Она тоже, узнав меня поближе, как-то ко мне прикипела, стала рассказывать какие-то очень личные истории.
Однажды поехали мы с ней в очередной океанариум. На берегу океана, потрясающей красоты место. Гуляли вдвоем: своих учениц она больше не звала никуда. Те пребывали в счастье, что Марина их не трогает и у них у всех была наконец счастливая личная жизнь.
А океанариум гигантский, я такого не видел нигде в мире. Вышли к заливу. Там красотища – мол для яхт и много ресторанчиков. Сели, чтобы поесть. С этого дня, если мы с Мариной шли куда-то, она не разрешала мне потратить ни копейки, если это касалось еды или каких-то необходимых для жизни вещей. Семёнова видела, что каждый раз, когда мы что-то рассматриваем, я стою и считаю. Перед поездкой мне все-таки пришлось денег занять, а по приезде в Москву надо было с человеком рассчитаться. Марина за мной следила, что-то втихаря, чтобы не задеть мое человеческое достоинство, мне покупала. Она специально вела меня в ресторан, заказывала обязательно две большие порции мяса. Я съедал свое, Марина бо́льшую половину из своего блюда еще мне подсовывала.
И вот мы сидим, пьем винцо красное, она мне что-то рассказывала, мы хохотали, и вдруг она говорит: «Ты знаешь, хочу дожить до ста лет». Я начинаю считать, когда ей исполнится 100 лет. А это 1994 год, значит, 100 лет ей стукнет в 2008 году. Значит, еще 14 лет до столетия. Ну, немало. Я спрашиваю: «А почему, Марина Тимофеевна, обязательно до ста лет?» Она говорит: «Ты знаешь, когда я танцевала в Париже, вся белая эмиграция пришла меня поприветствовать. Ко мне заходили после спектаклей и князья, и генералы, и артисты…» У Семёновой в 1935 году был грандиозный успех на сцене Парижской оперы. «Не зашла ко мне в ложу только Матильда Кшесинская…» – «А почему?» – «Понимаешь, я была женой дипломата, – продолжала Марина, ее мужем на тот момент был Лев Карахан. – А Кшесинская была женой Великого князя. И она сказала, что ей не по рангу ко мне заходить. Она прожила девяносто девять лет с половиной, я хочу пережить эту стерву!» – сказала Марина Тимофеевна, попивая винцо. И пережила!
Помню, как в Австралии, именно в этой поездке, мы с Мариной и с Леночкой Букановой в ресторане сидели. Мы с Леной были большими друзьями. Семёновой очень нравилось, что мы с Леной дружим. Она тоже в классе у Марины Тимофеевны занималась, училась у нее преподавать. Марина себе в класс отбирала не только ведущих танцовщиц, но и самых красивых, способных девочек из кордебалета. Лена была именно такая.
Она закончила Московское хореографическое училище. Занималась у Е. Б. Малаховской, заканчивала школу по классу С. Н. Кузнецовой. Это была «à la Сильви Гиллем» плюс Надежда Павлова девочка. На выпуске в школе танцевала Одетту. Но пришла в театр – все как-то не задалось. Лена свернула колено, пока она оперировалась, ее поезд ушел… Но Буканова стала звездой кордебалета. Она у Грига везде в первой линии стояла. Когда я пришел в ГАБТ, Леночка находилась в декрете. От одного артиста я все время слышал: «Вот мы сейчас поедем к Букановым, напьемся, возьмем пивца…» Муж Лены тоже в Большом танцевал. Я подумал: «Надо же, эта Буканова какая! Мало того что беременная, они еще там и выпивают». Я ее не видел никогда.
1993 год. Утром прилетев с гастролей из Японии, вечером я побежал в Театр. Я так любил этот Театр, что мне надо было после разлуки обязательно погладить его, вдохнуть его запахи. А в тот день шла «Вальпургиева ночь». И в тройке нимф, в середине, я увидел ангела. Двух артисток по краям я знал, обыкновенные, а эта – с фантастической красоты ногами, с тонкой талией и иконописным лицом. Невероятной красоты танцовщица. У нее были огромные глаза, тонкие, чуть удлиненные черты лица. Такие лица у святых на православных иконах пишут.
Я был настолько очарован всем ее обликом, что тут же решил познакомиться. Подошел к ней и, не стесняясь, без лишних слов спросил: «Здравствуйте, а вы кто?» Лена потом очень смешно рассказывала о том впечатлении, которое я на нее произвел: «Вдруг ко мне подходит какой-то пионер и говорит: „А вы кто?“» Она опешила от моего нахальства. А я пошел в наступление: «Меня зовут Коля Цискаридзе. Давайте знакомиться, я молодой солист». Про солиста я, конечно, немного приврал, потому что, работая второй год и являясь формально солистом, ходил в «непризнанных». Не чувствуя никакого смущения, я сказал: «Можно я вас провожу?» Да, я пошел в атаку. Она была такая красивая, что… В общем, ангел от растерянности сказал, что его зовут Лена, а потом, после небольшой паузы, разрешил себя проводить.
Я же не знал, что ее муж на японских гастролях закрутил роман с другой артисткой. В общем, в тот день, когда я увидел впервые Лену, утром, когда прилетел самолет, она узнала, что муж от нее ушел. А вечером у нее «Вальпургиева ночь». Она пришла танцевать, еще надеялась, что муж вернется. Они жили на съемной квартире, ребенок маленький, только родился, надо было оплачивать и квартиру, и няню. Лена была вынуждена выйти на работу. А муж не только ушел – он ушел со всеми деньгами. В общем, эта несчастная девочка идет после спектакля с этими мыслями, а тут какой-то пионер…
Вслед за Леной я пошел на женскую половину, где находились женские гримерные. Встал, жду. Думаю – странно, раз она на втором этаже сидит, значит, на хорошем положении в труппе. Потому что на этом этаже солистки сидели. Раздевалка такая «козырная» у нее была, думаю – ничего себе, с кем познакомился!
Когда я понял, что это Лена Буканова, выдал: «А вы не алкоголик, оказывается!» В общем, пока я ее провожал, я ей много рассказал интересного…
Мы подружились на всю жизнь. Она была очень близким мне человеком. Когда Лена заканчивала танцевать, я сделал все, чтобы она стала педагогом-репетитором в ГАБТе. Лена очень хорошо работала с кордебалетом. Но, когда я ушел из Большого, ее начали уничтожать как личность, как профессионала. Я уехал работать в Санкт-Петербург и не знал, что у нее диагностировали рак. Я ей звонил, мы болтали, как всегда. Она даже намеком не обмолвилась, что с химии на химию ездит, что у нее уже IV стадия онкологии. Все время просила свою маму: «Только Коле не говорите, Коле не говорите, что я больна!»
Когда мне позвонили и сказали, что Лена умерла, это было для меня как удар молнии. И самое отвратительное, когда ее хоронили, на прощание пришли все те, кто ее в этот гроб положил. Еще лезли ее в лоб целовать… Ужас. Для меня это невосполнимая потеря.
Но вернусь к Австралии. 15 октября мы отмечали день рождения Н. Семизоровой. У меня, на удивление, выдался свободный день. В фойе театра, где мы танцевали, выделили место, где Нина накрыла стол, туда приходила вся труппа, поздравляли, пили-ели.
И вот народ ушел работать, осталось несколько человек, стоим – Семёнова, Семизорова, Григорович и я. А наверху начался «Спартак». Марина и говорит: «Вот жалко, для Кольки нет никакой роли в „Спартаке“». Я не согласился: «Почему, Марина Тимофеевна? Я Эгину могу станцевать». Она: «Как Эгину?» – «Между прочим, это в Древнем Риме происходит. Эгина могла быть совершенно спокойно мальчиком!» Григ захохотал: «Коля, таких начитанных, как ты, очень мало!» – «Лучше посмотрите, как я вам сейчас станцую…» А оркестр-то играет, звук-то идет, и я начинаю им Эгину танцевать. В общем, Юрий Николаевич с Мариной умирали от хохота. Григ мне и говорит: «Господи, откуда ты все знаешь? Колька, ну я же тебе сказал готовить „Легенду“!»
А я уже вошел во вкус, лицедействую: «Да, Юрий Николаевич, но я бы хотел танцевать турецких танцовщиц! Там интереснее!» И начинаю перед ними что-то такое изображать. Он хохотал, а потом стал рассказывать про потрясающую характерную танцовщицу Кировского театра – Ирину Генслер, как он на нее эту партию сочинял. В общем, мы так смеялись в тот вечер, и это как-то меня с Юрием Николаевичем очень сблизило.
Потом уже получалось, что мы с Мариной приходили на завтрак и садились сразу за стол к Григоровичу. Говорили о каких-то малозначительных вещах, типа о моде и о погоде, хотя в Москве в Большом театре революция уже не просто назревала – там все кипело. Получалось, что в Австралию две трети труппы уехало, так как привезли большие спектакли – «Спартака» и «Баядерку», «Золотой век», а одна треть осталась дома.
В какое-то утро мы с Мариной сидим, завтракаем, почему-то отдельно от Грига, который один сидел, лицом в стену. Вдруг он к нам быстро подходит и говорит: «Марина Тимофеевна, приехал Вульф, вы же знаете, он будет все расспрашивать, я вас очень прошу – держите язык за зубами». Марина на него пристально посмотрела: «Поняла».
И вот появляется в ресторане отеля, где мы завтракали, Виталий Яковлевич Вульф собственной персоной, прибыл в Австралию от Центрального телевидения. У него установка такая внутренняя была – он всегда должен находиться около Великих. В свое время среди балетных он выбрал Григоровича и был прав: Юрий Николаевич правда был Великим. Но у Грига в Австралии было состояние, даже описать не могу. Эти австралийские гастроли стали последними гастролями Григоровича в качестве хозяина Большого театра.
И прозорливый Виталий Яковлевич решил… переключиться на Семёнову. А Марина… Он с ней о моде – она о погоде. Он с ней о погоде, а она о тяжелом экономическом положении в Сомали. В общем, это было очень смешно, просто очень смешно. Я сидел, давясь, умирая внутри себя от смеха.
Тогда Вульф решил зайти к Марине с другой стороны. Он ей начинает рассказывать про Карахана, а она спрашивает: «А кто это?» Он в изумлении: «Ну, Марина Тимофеевна, говорят…» Она: «Да что вы?!»
Семёнова же была гражданской женой Карахана. Они жили в особняке, выходящем торцом на Садовое кольцо, туда потом Л. Берия с семьей въехал. Оттуда Марина переехала в знаменитый театральный дом в Брюсовом переулке, 12, а потом уже до конца жизни жила с семьей на Тверской улице.
Когда в 1956 году Л. М. Карахана посмертно реабилитировали, и его официальная жена, и Семёнова – обе получали пособие за расстрелянного мужа.
Марину Семёнову и Марию Максакову, которая тоже была женой репрессированного дипломата, Я. Х. Давтяна, должны были сослать в Новосибирск. У меня есть копия этого документа. Там рукой В. М. Молотова написано: «Нельзя пускать все по течению». Почему их не тронули – тайна…
Вульф все пытался ее расспросить, а Семёнова делала вид – я не я и хата не моя! Мне показалось, что Виталий Яковлевич так и не понял, что Марина Тимофеевна его развела, как младенца.
Гастроли наши закончились, летели мы домой через Сингапур. Когда вышли из самолета, Марина, сидевшая с Вульфом, говорит: «ЭТОТ нас на экскурсию зовет, он уже был в Сингапуре, он нам сейчас все покажет».
Сказано – сделано. Сели в такси, Вульф нас повез на главную улицу, с форсом произнося: «Orchard Road». Английским языком Виталий Яковлевич прекрасно владел.
А Сингапур – это ж тропики, идут дожди, очень влажно. А Вульф – астматик, задыхается. Марина видит, что он задыхается, но из вредности начинает ходить в три раза быстрее. Виталий Яковлевич говорит: «Марина Тимофеевна, давайте постоим немножко». А она: «Не хочу, по-моему, все очень хорошо!» В общем, гуляли-гуляли, мне так Виталия Яковлевича жалко стало, что я то и дело предлагал: «Марина Тимофеевна, может, зайдем в этот магазинчик?» В магазине он хотя бы мог отдышаться под кондиционером, ему действительно плохо было. Эти обстоятельства расположили ко мне Виталия Яковлевича. Впоследствии мы стали большими друзьями.