— Спасибо, да мне сразу трудно надумать… Кто ж теперь детей наших учить будет? Меня отлучили, вас гонят.
— Найдут. Им нужен свой учитель.
…В середине лета, и откоситься еще не успели, приехал из Москвы Виня. Да теперь уж какой он Виня, давно не парнишка, усы, говорят, как мужик отпустил, Винарий, значит. Лет десять он не был дома. Пока жили вместе, Данил хоть письма его показывал, а как отделился, так и на спрос о Винарии не отвечал.
— В гости бы надо сходить. — Мария достала из сундука и рубаху новую и штаны. — По внучку-то я шибко соскучилась, посмотрим на московского гостя.
— К Данилу я и шагу не сделаю, а ты иди, иди.
Оставшись один, Тимофей вышел во двор, осмотрелся, словно подыскивая, чем бы заняться.
День был теплый, чистое небо, залитое светом, сияло над миром; и земля, и все, что стояло на ней, казалось, дышали благодушием и покоем. Вот сейчас бы взобраться на высокий холм, откуда весь простор, даже немыслимая даль открывается, и ровным высоким голосом спеть людям о своей правде, о том пути заветном, что приведет их к счастью и благоденствию. И чтобы летел голос, как крыло вечной птицы над Русью, над всеми ближними и дальними странами, и чтобы шла за ним из уст в уста весть…
Господи, какая же сила нужна одинокому человеку!
— Деда, дедушка! — Винарий уже несколько раз окликал задумавшегося Тимофея.
— Виня! — только и смог сказать дед, обнял подошедшего внука, прижал к усталой груди. — Что мы стоим-то? Пошли.
— В избу или к себе приглашаешь?
— Да что мы там в потемках копошиться будем, в избу.
Тимофей усадил внука у окна, поставил самовар и все никак не мог придумать, чем бы таким порадовать Винария.
— Я ж из-за стола выскочил, дедушка, на тебя не терпелось глянуть.
— Выдумал тоже, на меня смотреть… Это ты вон какой стал.
— Деда, а что с отцом-то вы не ладите?
— По-разному мы живем, — Тимофей нахмурился. — Он за Мясиным вприскочку бежит и догонит небось. Хозяин крепкий. А у меня мечта — чтоб все позаживнее жили.
— Чтоб у всех одинаково все было?
— Одинаково оно никак не будет. Вон в лесу сколь деревьев, и у каждого свой рост. Но земля-то одна, и солнце одно, и дождь один на всех. Вот я и хочу, чтоб каждый житель свою землю возделывал, будь он хоть дважды знатный, а хлебного дела не гнушался.
— Писал-то ты в баньке, я еще пацаном был, все про это?
— С тех пор не одно сочинение я составил. И поддержку даже нашел. Глеб Иванович Успенский принял мое учение, Лев Николаевич Толстой. Слышал про таких людей?
— Как же. Знаменитые писатели. Толстой всему миру знаком.
— Лев Николаевич сочинение мое во Франции напечатал. Да книжку я вот только недавно получил. Отдал в Минусинске Василию Кузьмину перевести. Хоть и грамотный он, да молодой больно, надежи особой нет. А ты-то не изучил французский?
— Изучать изучал, а перевести не смогу. Слабые еще знания.
— Ив Минусинске, Виня, многие меня принимают. Мартьянов, директор музея, и еще есть люди. А ты сам не видел ли Толстого в Москве?
— Нет, деда, не видел. Портреты только в журналах.
— И какой же он?
— Простой он на всех фотографиях, и не скажешь, что граф.
Борода вот, как и у тебя, большая, а взгляд прихмуренный такой, будто все знает и страшится этого. Бровищи понависли, и нос широкий, как из дерева.
— Ты вот приедешь в Москву, карточку мне сразу и вышли.