Пережитое. Воспоминания эсера-боевика, члена Петросовета и комиссара Временного правительства: читать начало книги онлайн

По приезде в Москву я не стал терять времени. Уже через несколько дней я разыскал по данным мне Михаилом Рафаиловичем адресам нужных мне лиц. Они составляли в Москве партийную группу. Я настоял, чтобы теперь группа преобразовалась в партийный комитет, на что они охотно пошли, так как в моем лице получили серьезное подкрепление: я приехал из-за границы и был связан непосредственно с партийными центрами. После некоторых преобразований нашей организации мы послали за границу сообщение о создании комитета и выпустили от его имени первую прокламацию, написанную мною.

Наш комитет тогда состоял из семи человек – среди них было три студента, один фельдшер (А.П. Кузнецов), одна учительница – все в возрасте от 20 до 24 лет. Я был один из старших. Удивительно было не то, что такая зеленая молодежь занималась революционными делами, а то, что она умела завоевать себе авторитет среди широких слоев населения. Так было тогда по всей России. Вся Россия тогда была покрыта кружками, группами и комитетами, состоявшими из такой молодежи, и именно эта молодежь делала историю!

В конце концов, это она расшатала основы государственной власти, сумела внушить широким народным массам новые идеи, оформить существовавшее в народе – в городе и деревне – недовольство и подготовила революцию, которая через четырнадцать лет смела без остатка старый строй, существовавший в России столетия.

При нашем комитете имелась так называемая группа пропагандистов из 12–15 человек, состоявшая почти исключительно из студентов. Каждый из них имел два-три кружка рабочих, которым он читал по разработанному комитетом плану более или менее систематический курс лекций по русской истории, политике и политической экономии.

Конечно, все было приспособлено к текущей жизни и текущим событиям. Кружки были двух типов: в кружках первого типа лекции были очень элементарны. Часто темы приходилось расширять и видоизменять, в зависимости от вопросов слушателей – иногда занятия превращались в ознакомление с основными вопросами астрономии, естествознания и даже богословия, если слушатели задавали вопросы из этих областей. Но, конечно, руководитель кружка старался сводить разговор к политическим темам. В кружках второго типа занятия были уже гораздо более систематическими – читались популярные книжки по политической экономии и по русской истории, по истории русского революционного движения.

Излюбленными темами такого рода занятий были аграрный вопрос и вопрос о политическом терроре, так как именно они отличали партию социалистов-революционеров от социал-демократической, которая также вела работу среди рабочих. Мы особенно дорожили связями с деревней и усиленно распространяли нашу революционную литературу среди крестьян через учителей. Таким образом наша работа выходила за рамки города. Связи мы старались установить и с другими городами и губерниями, скрепляя организации в областную, вернее, в организацию центральной области.

С большим трудом мы получали революционную литературу из-за границы: у партии был налажен «транспорт», при помощи которого через специальных агентов литература привозилась из-за границы при содействии контрабандистов. Дело это было очень трудное, и мы должны были наши потребности обслуживать сами. С этой целью мы раза два-три в месяц сами составляли на текущие злобы дня «прокламации», которые сами и печатали. Мечтой каждого комитета было создание собственной подпольной типографии, но, насколько это было трудно, показывает тот факт, что, например, нам удалось поставить собственную типографию только через год – и поэтому приходилось удовлетворяться печатанием прокламаций на мимеографах и даже гектографах (в количестве от одной до трех тысяч экземпляров). Писать эти прокламации приходилось по большей части мне – мне же иногда приходилось их печатать и на мимеографе.

Вся наша деятельность, разумеется, была от начала до конца подпольной; главным условием ее успеха была, как мы тогда говорили, ее конспиративность. Но, в сущности говоря, наша сила была лишь в том, что наши ряды постоянно пополнялись. Московское охранное отделение имело в своем распоряжении несколько сотен сыщиков, или, как их называли на специфическом жаргоне, наружных филеров, которые следили за революционерами или вообще подозрительными в политическом отношении лицами.

Революционеры, состоявшие по большей части из молодежи, не обладали опытом и легко давали себя выслеживать, не замечая за собой наблюдения. Каждый вечер агенты охранного отделения должны были представлять письменный отчет о своих уличных наблюдениях, которые давали возможность опытным руководителям охранного отделения (это были специально обучавшиеся сыскному делу жандармские офицеры) нарисовать картину деятельности подозрительных лиц за день: их адреса, их знакомства, все их передвижения по городу. (Любопытно, что каждому наблюдаемому они сами должны были давать кличку – они даже не имели права узнавать их фамилии; как я позднее узнал из бумаг охранного отделения и Департамента полиции, у меня была кличка Француз, потому что я жил сначала в доме французской церкви на Малой Лубянке, а потом в доме Франка по Большому Кисельному переулку; мой приятель Никитский почему-то был обозначен как Англичанин, А.Ф. Керенского звали Быстрый, С.Н. Прокоповича – Подошва.)

Затем надо было вести за замеченными лицами неустанное наблюдение. Положение значительно осложнялось, если среди наблюдаемых были профессиональные революционеры, сами имевшие опыт, побывавшие уже в тюрьме и ссылке, бежавшие оттуда. В последнем случае они жили «на нелегальном положении», то есть под чужим именем, с фальшивым паспортом. Каждая уважавшая себя революционная организация имела так называемое паспортное бюро, то есть запас паспортных бланков и книжек, и человека, опытного в изготовлении фальшивого паспорта. «Нелегальный» имел обычно несколько паспортов и, меняя свое местожительство, менял и то имя, под которым жил. И если ему удавалось «сбросить с себя наблюдение» (тоже один из терминов охранных отделений), то ему уже легко было отделаться от наблюдения полиции – это чрезвычайно осложняло работу полиции.

Но у полиции, то есть у Департамента полиции, было другое, гораздо более страшное оружие – провокация. Провокаторами или «агентами внутреннего наблюдения» назывались лица, которые под видом революционеров служили полиции. По большей части это были люди, которые из корысти или из страха за свою судьбу принимали предложение охранного отделения следить за революционерами и доносить обо всем полиции.

Убежденных людей среди провокаторов, то есть таких, которые из ненависти к революции предавали революционеров, было чрезвычайно мало (я за все время своей революционной деятельности знал только одного – это была прославившаяся в свое время Зинаида Жученко): почти все провокаторы занимались своей предательской работой за деньги. Эти «агенты внутреннего наблюдения» были во много раз опаснее наружных филеров, так как могли передавать полиции о самых секретных делах революционеров, об их самых сокровенных планах. Тогда, в 1901–1905 годах, мы не подозревали, что в нашей среде имеется столько провокаторов, вполне поняли мы эту опасность значительно позднее – после разоблачения Азефа (в 1908 году).

В нашей среде весной 1904 года не было профессиональных революционеров (нелегальных), и поэтому охранное отделение, вероятно, успешно наблюдало за нашей деятельностью. Мы замечали за собой слежку, иногда удачно от нее отделывались, но, думаю, в значительной степени работали как бы под большим стеклянным колпаком, не подозревая, что кто-то, многознающий и гораздо более нас опытный, наблюдает за нами сверху. Но наша сила, повторяю, была в том, что нас было много. Мы знали каждый о неизбежности – рано или поздно – нашего ареста и поэтому держали на стороне, у какого-нибудь совершенно постороннего («чистого», как мы говорили) лица, нам сочувствовавшего, все наши адреса и связи, чтобы на случай нашего ареста (провала) работа могла возобновиться. Это походило на то, как опытный человек собирает грибы: он замечает, где грибов бывает особенно много, и время от времени обходит эти места, собирая свою жатву. А потом – надо ведь и о себе подумать: кое-кого надо и на развод оставить, чтобы в дальнейшем оправдать свое существование… Так поступали и жандармы, время от времени делая одновременно в городе аресты по спискам, которые они составляли по данным наружных филеров и провокаторов. И урожай на «грибы» был в те годы большой – революционное настроение в стране росло.

Уже вскоре после приезда в Москву я почувствовал особенность и даже странность своего положения. Разумеется, я не мог не сознавать, что уже давно находился под прицелом – это не могло быть иначе уже в силу моих заграничных знакомств; наконец, ведь еще в гимназические годы московское охранное отделение обратило на меня внимание, а у полиции память хорошая. Что это было так, тому я вскоре получил и наглядные доказательства. Я жил, конечно, под своим собственным именем, в родной семье, на нашей квартире.

И я стал замечать, что у нашего дома часто стоят одни и те же извозчики. Не надо было большого опыта, чтобы заметить, кто скрывался под видом этих извозчиков. Обычно они не принимали седоков («Занят, барин!»), но и не стояли у самого подъезда, а дежурили на одном из углов нашей улицы, откуда можно было наблюдать всех, кто входил и выходил из нашего дома. Скоро я их всех знал в лицо, запомнил их номера, но делал вид, что ничего не замечаю. Всего я насчитал таких шесть или восемь извозчиков. Разумеется, по революционным делам ко мне никто в квартиру не приходил – если я был нужен, меня вызывали условным образом по телефону (телефон, наверное, тоже подслушивался). Их задача была – следить за всеми моими передвижениями. Если я шел пешком, извозчик порожняком ехал вдали, как я в этом всегда мог убедиться, остановившись у окна магазина и всмотревшись в отражение оконного стекла.

Вероятно, имелись и пешеходные «следопыты», потому что, если я садился в трамвай или брал по дороге извозчика, у моего преследователя-извозчика сейчас же появлялся седок, который с совершенно равнодушным видом ехал за мной. Все это было довольно наивно. Кончилось дело тем, что я для своих передвижений по городу «по делу» выработал целую технику. Если мне в условном месте (у сочувствовавших нам лиц, которые предоставляли для наших свиданий свои квартиры, – это называлось «явкой») надо было встретиться с кем-нибудь из приезжих, о чем меня извещали по телефону, то я выходил из дома часа за два до назначенного момента свидания. И затем начиналась довольно откровенная игра в кошку и мышку.

С самым невинным видом я шел по направлению к находившимся от нас в 10–15 минутах ходьбы Торговым рядам[28] на Красной площади (иногда, для ускорения всей процедуры, ехал туда на извозчике). Верхние Торговые ряды на Красной площади были вроде огромного пассажа со стеклянной крышей. Этот пассаж выходил на четыре стороны, состоял из нескольких внутренних параллельных рядов магазинов в четыре этажа, имелся, кроме того, и подвальный этаж. И все эти этажи и ряды, что для меня было самым существенным, имели многочисленные переходы – внешние и внутренние. Я хорошо их изучил.

И поступал следующим образом: я входил под своды Верхних Торговых рядов и там делал неожиданный поворот за угол, затем нырял в подвал, быстрым шагом проходил в противоположном направлении, взбегал на четвертый этаж, опять в подвал, пока не чувствовал, что совершенно запутывал своих преследователей, если таковые были. Затем долго стоял за углом, высматривая, есть за мной кто-нибудь или нет, а после этого небрежной походкой выходил на одну из четырех сторон пассажа, на всякий случай заменив шляпу шапкой или кепкой, которые я запасливо носил всегда во внутренних карманах; при этом еще старался изменить свою походку.

Чтобы выследить меня при этих условиях, охранному отделению пришлось бы мобилизовать несколько десятков своих филеров, чтобы установить их по всем четырем сторонам длинных Торговых рядов, – вряд ли они это делали. Потом я шел приблизительно в нужном мне направлении, стараясь в узеньких и извилистых переулках, которых как раз много в этой торговой части города между Никольской и Ильинкой, еще раз проверить, есть ли за мной наблюдение. Это порой походило не то на гимнастические упражнения, не то на рысистые бега…

Конечно, такие приемы требовали много времени и были утомительны, но зато я мог надеяться, что никого не приведу за собой. Воображаю, как филеры меня ругали!.. Свидания приходилось назначать в разных местах – на картинных выставках, в музеях (например, у чучела мамонта в Политехническом музее), в Третьяковской галерее за Москвой-рекой и пр. Однажды я назначил приезжему свидание на колокольне Ивана Великого в Кремле и был очень доволен своей выдумкой: придя за полчаса до назначенного свидания, я взобрался на верхушку самой высокой в Москве колокольни и оттуда в бинокль наблюдал, есть ли слежка за приезжим – мне был виден сверху весь Кремль и все прилегающие к колокольне площади. И выдумка моя, несомненно, была бы удачна, если бы через несколько лет я не узнал, что мой собеседник, приехавший из Нижнего Новгорода с очень серьезным ко мне революционным поручением, был связан с Департаментом полиции! Это был доктор Арсений Бельский, которого потом судили товарищеским судом в Париже и публично объявили предателем…

Недели через две после моего приезда из-за границы в Москву ко мне явился Иван Николаевич (Азеф), которого все это время я нетерпеливо ожидал, – мне было сказано Михаилом Рафаиловичем в Ницце, что он придет прямо ко мне на квартиру. Когда я выразил сомнение в том, насколько ему удобно будет прийти прямо ко мне, Михаил Рафаилович улыбнулся и сказал, что Иван Николаевич достаточно опытный революционер, чтобы прийти ко мне незамеченным. Доверие к Азефу тогда в тех узких революционных кругах, которые его знали, было неограниченным. И как могло быть иначе, если партия поручила ему самое ответственное дело – политический террор?

Как это часто бывает, Иван Николаевич пришел ко мне, когда я его всего меньше ждал. Пришел как ни в чем не бывало, позвонив по парадному входу. Я сам открыл ему дверь и провел в свою комнату – прямо из передней. На всякий случай я его предупредил, что за мной имеется наблюдение и чтобы он при выходе был осторожен. Он спокойно ответил, что один раз всегда можно прийти в большой дом и выйти из него незаметно. Я передал ему книжку «Образования» и принес из кухни керосиновую лампу, потому что в нашей квартире было электрическое освещение. Он вырвал на глазах у меня нужные ему страницы, нагрел их на лампе, отчего на полях страницы выступили темно-коричневые шифрованные строки, попросил у меня бумагу и карандаш и присел к моему столу. Около получаса занимался он расшифровыванием, в то время как я скромно в другом углу комнаты читал газету. Затем он собрал всю бумагу и тщательно сжег ее на спичке – и предусмотрительно превратил сожженную бумагу в порошок. Мое поручение было успешно выполнено.

Задав мне несколько вопросов о том, как идет работа в местной организации, он спокойно простился со мной и на прощание предупредил, что через некоторое время снова со мной повидается, известив меня об этом так, что я сам догадаюсь.

Одной из главнейших наших задач было как можно более широкое распространение нашей литературы – прежде всего наших прокламаций и листков. Первый листок был написан мною «Ко всем трудящимся», второй «К обществу», третий «О войне» (тогда шла война с Японией, которую затеял фон Плеве, министр внутренних дел, с целью отвлечь народное внимание от внутренних вопросов; война, как известно, была очень неудачна для России). Мы распространяли наши листки многими тысячами среди рабочих (разбрасывали на окраинах города, даже наклеивали на заборах), среди студентов (на лекциях и в студенческих столовых), рассылали по городской почте либеральным общественным деятелям, писателям, профессорам.

Когда на Вербное воскресенье на Красной площади состоялось обычное народное гулянье, мы проделали такую штуку: человек пятнадцать – двадцать (члены комитета и пропагандисты) взяли каждый по большой пачке листков и отправились в Верхние Торговые ряды – в это время они были переполнены гуляющими, которых там было, вероятно, несколько десятков тысяч человек. Мы забрались в разных местах на верхнюю галерею и в условленный момент (предварительно мы все сверили наши часы) сбросили большими пачками наши листки, сейчас же быстро перейдя в соседние галереи и спустившись вниз. Листки белым дождем посыпались вниз – и мы с огромным удовлетворением видели, как их ловили гулявшие. Никто из нас арестован не был – полиция осталась в дураках.

В такого рода предприятиях – где требовалась изобретательность, ловкость и бесстрашие – особенно отличался один из наших пропагандистов, Володя Мазурин. Он был студент второго курса, но своим видом больше походил на мастерового. Одет всегда был очень небрежно – это был его стиль, вместо форменной студенческой фуражки носил по большей части плоскую кепку, воротник рубахи расстегнут. Это был прирожденный бунтарь. Он бунтовал против всего, против всякого начальства: против правительства, полиции, профессоров, фабричной администрации (у него было множество друзей и связей среди рабочих). В конце концов, он начал бунтовать и против нас – комитета, в котором он, как истинный бунтарь, тоже усмотрел какое-то «начальство» (он нас называл не иначе как «генералами»). Позднее – на этой почве он вышел даже из организации и партии и создал свою собственную – это было уже в начале 1906 года. С такими же отчаянными головорезами, как он сам, ограбил среди бела дня – «на революционные цели» – Московский Купеческий банк; они «экспроприировали» тогда несколько сотен тысяч рублей, и это помогло им укрепить их организацию, которую они назвали «партией максималистов».

Эти «максималисты» затем произвели еще несколько крупных «экспроприаций» (наиболее известная в Фонарном переулке в Петербурге) и совершили грандиозный взрыв летней дачи Столыпина, бывшего тогда председателем Совета министров; это было летом 1906 года.

Взрыв этот был совершен двумя лицами, ворвавшимися, несмотря на охрану, на дачу и взорвавшими самих себя – они были как бы «живыми бомбами»: на них были жилетки, обложенные динамитом. Столыпин не погиб тогда только по счастливой для него случайности – он находился в момент покушения в отдаленной части дачи. Кончил свою революционную карьеру Володя Мазурин тоже весьма для него характерно. Осенью 1906 года он был выслежен в Москве, на улице, знавшими его филерами. Володя заметил слежку и начал стрелять в своих преследователей из револьвера, но скрыться ему не удалось: он был схвачен.

Правительство тогда только что издало постановление об учреждении военно-полевых судов для борьбы с революционерами – приговор такого суда не мог быть обжалован и должен был быть приведен в исполнение не позднее 24 часов после его вынесения. И Володя Мазурин был первой, но далеко не последней жертвой[29] этих судов, которые пресса тогда называла «пулеметной юстицией». Умер он на виселице чрезвычайно храбро. В семье Мазуриных (отец был служащим московской Городской думы) было четыре сына – все четверо революционеры; с тремя из них (Володей, Николаем и Сергеем) я сидел позднее в одной и той же московской тюрьме (Таганке). С Володей очень дружил, хотя он и относился ко мне несколько снисходительно, считая «генералом» и белоручкой.

Распространение листков – дело, конечно, увлекательное, так как всегда связано с множеством самого разного рода маленьких приключений и предоставляет распространителю возможность всякого рода импровизаций. Но самой завидной долей в карьере революционера мне всегда казалась – кажется и до сих пор – работа пропагандиста. Пропаганда, по существу, всегда завоевание душ и сердец человеческих.

[28] В советское время в помещениях Торговых рядов разместился ГУМ.

[29] Называть В.В. Мазурина невинной жертвой произвола сложно – только при упомянутом теракте на даче П.А. Столыпина пострадало около 100 человек. У министра был приемный день, собралось много просителей, и они стали основными, совершенно невинными жертвами. 27 человек были разорваны взрывом на месте, еще десятки были ранены, и некоторые позже скончались в больницах. Погиб старик-швейцар, остановивший террористов, погиб пятилетний сын одного из просителей, юной девушке, няне детей Столыпина, оторвало ноги… Были ранены и двое детей Столыпина (дочери едва смогли спасти ноги от ампутации, но она несколько лет не могла ходить и передвигалась в инвалидном кресле). Надо было иметь какой-то изъян сознания, чтобы считать одного из организаторов взрыва героем.