Капитан второго ранга Лосев свирепо укусил правый ус и на вторичный стук разъяренно буркнул:
— Пожалуйста.
В дверь, не сгибаясь, прямой, как стеньга, вплыл дер Моон.
Лосев попытался изобразить гостеприимную улыбку, она не вышла, и старший офицер еще недовольнее сказал:
— Что у вас, Магнус Карлович? Садитесь.
Ревизор сел. Спина его и в сидячем положении осталась прямой.
— Я должен доложить вам неприятное известие, Дмитрий Аркадьевич.
— К нам едет ревизор? — попытался отшутиться Лосев, но дер Моон не понял шутки и, видимо, не подозревал о комедии Гоголя, потому что со спокойным недоумением заметил:
— Почему едет? Я уже пришел.
«Ну и дурак», — внутренне поморщился Лосев и спросил:
— Что случилось?
— Случилась кража продовольственного имущества кают-компании, — и с тем же потрясающим хладнокровием, в тех же словах, что и в кают-компании, ревизор изложил суть происшествия Лосеву. Даже «вышеупомянутая марсала» была повторена в его докладе во всей неприкосновенности.
Лосев задумался.
— Кто ходил старшиной на баркасе?
— Кострецов.
— Странно. Отличный матрос, безупречного поведения, никогда ни в чем не замечен. Жаль! Вероятно, кто-нибудь из гребцов тишком слямзил.
— За всякое происшествие и недостачу на шлюпке, посланной с поручением или за грузом, несет ответственность старшина, — выжал ревизор.
— Как вы думаете, Магнус Карлович, я учил устав? — ядовито спросил Лосев.
— Я ничего не думаю.
Ревизор был неуязвим, как броня. Шутка, острота, резкое слово отпрыгивали от него, как тридцатисемимиллиметровый снаряд от поясной брони линейного корабля, не оставив даже царапины, и у Лосева закололо в висках от сознания невозможности прошибить этого человека. И уже по-деловому старший офицер спросил:
— Что же вы думаете предпринять?
— Подать вам рапорт и просить дать делу законный ход.
Старший офицер задумался. С одной стороны, пустяк. Какие-то семь бутылок марсалы. С другой, если рассуждать по существу, — кража, уголовно наказуемое деяние, и потакать таким вещам не следует. Но Кострецова жаль. Из него вышел бы дельный унтер-офицер, а теперь не миновать разряда штрафованных. И старший офицер молчал, вертя пуговицу кителя, и припоминал лицо Кострецова, открытое, деревенское лицо.
Живой Кострецов был отделен в эту минуту от старшего офицера переборками, коридорами, десятками герметически закрывающихся стальных дверей, и кавторанг Лосев не мог видеть, что происходило в кубрике номер шестнадцать, где помещался Кострецов с двадцатью семью такими же Кострецовыми, судьба которых целиком зависела от одного слова старшего офицера.
Кострецов стоял навытяжку перед боцманом Ищенко, прижав руки к швам штанов. Пальцы его слегка вздрагивали, глаза уперлись неподвижно в кошачьи усы боцмана.
— Говорил я тебе или нет, щучья голова, смотри в оба? Говорил или нет?
— Так точно, говорили, господин боцман, — отвечал Кострецов, и на лбу его выступили мелкие капельки пота от напряжения и волнения.
— Ну а ты что? Что ты наделал, холера?
— Разрешите доложить, господин боцман.
— Разрешите доложить, — передразнил Ищенко. — Теперь докладай не докладай, а дело твое в шляпе. Вино покрадено. Ревизор с тебя семь шкур спустит. С лычками, братец ты мой, прощайся. Не видать тебе лычек.