Исчезновение Рикарди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этой ночью Рикарди говорил Элен:

— Элен, ты чувствуешь движение времени? Смотри, я только что сказал эти слова, и их уже нет.

— Ты можешь их повторить.

— Да, Элен, но они будут другими. Ведь ушли не только слова, ушло то, что их вызвало к жизни; от него оторвался маленький кусочек, оно стало чуть-чуть меньше, почти незаметно, но этого кусочка уже нет. И то, что вызывает к жизни мои слова, все время уменьшается и делается тоньше. Элен, ты помнишь «La peau de chagrin»?

— Да, конечно: это очень печальная книга. — Элен, что бы ты сделала, если бы я умер?

— Я бы тоже умерла, — сказала Элен.

И Рикарди на несколько минут потерял сознание и дар речи — он видел перед собой в сумрачном рассвете, наступившем уже полчаса тому назад, только черные глаза Элен. Потом он, боясь сказать хотя бы одно слово, боясь, чтобы голос не изменил ему, взял руки Элен и стал петь с закрытым ртом колыбельную — и Элен заснула, как засыпают маленькие девочки, внезапно, не успев даже произнести то, что хотела. Рикарди вышел из спальни, принял холодную ванну и потом все сидел у окна, глядя на редкие автомобили, проезжавшие перед домом, и ни о чем не думая.

Он развернул потом телефонную книгу и нашел адрес профессора Вернана, знаменитого специалиста по накожным болезням; и днем он был уже у него. Профессор осмотрел его, взглянул затем с недоверием, как показалось Рикарди, на его костюм, — и сказал:

— Я ничего не могу сделать, я не знаю, чем вы больны. Обратитесь к специалисту по колониальным болезням.

— К кому именно? — спросил Рикарди.

— В Париже есть один способный доктор колониальной медицины, — но там вам придется ждать очереди недели две. Фамилия этого доктора — Грилье, вот его адрес.

— Грилье, доктор колониальной медицины? — думал Рикарди, едучи в автомобиле. — Грилье? Может быть, это его однофамилец?

Однако, приехав по указанному адресу, Рикарди нашел запертую квартиру. Он долго звонил: наконец ему открыла горничная, которая сказала, что прием закончен, — но что если m-r хочет записаться, то господин доктор сможет его принять в первых числах июня. — Нет, это меня не устраивает, — сказал Рикарди. — Вы знаете адрес его частной квартиры? — Нет, m-r, — сказала горничная так торопливо и заученно, что Рикарди сразу понял, что она знает. Он дал ей стофранковую бумажку и сказал: — Очень жаль, что вы не знаете адреса, очень жаль. Вот вам за беспокойство, благодарю вас. — И он уже стал спускаться по лестнице, когда горничная остановила его: — Мr Грилье живет в Нейи, — сказала она, — вот его точный адрес. Но если он спросит m-r, кто ему сообщил адрес, m-r будет настолько великодушен, что не назовет меня. — Да, да, не беспокойтесь, — сказал Рикарди. — Я хотела дать еще одно указание m-r, если m-r мне разрешит: господина доктора можно наверное застать только после двенадцати часов ночи. В другое время он в городе. — Благодарю вас, — сказал Рикарди.

В одиннадцать часов вечера Рикарди вышел из дому и отправился пешком в Нейи. Он уже обдумал к тому времени все: — Если Грилье скажет мне, что я действительно болен проказой, то тогда конец. Если нет — я буду лечиться от этой болезни, и все останется по-прежнему. Но если это действительно проказа?..

Он решил оставить доверенность на все свои деньги Элен, ликвидировать свои дела, написать Элен письмо и исчезнуть. Он только не знал — куда; но это он собирался решить позже. Он до сих пор еще не мог поверить в свою проказу: это казалось таким чудовищным и невероятным, и тот Рикарди; который был известен всему миру, настолько не мог стать прокаженным, — что он понимал эту мысль только теоретически, как понял бы ряд логических предпосылок и выводов, сущность которых была бы ему совершенно безразлична. Было уже больше двенадцати, когда он подошел к дому Грилье; и, еще не доходя несколько шагов, он услышал оттуда медленные и тихие звуки пианино, — да, ведь он занимался музыкой, — вспомнил Рикарди. Он открыл калитку железных решетчатых ворот, поднялся по трем ступенькам небольшого дома и тихо позвонил. Музыка тотчас же прекратилась — и голос Грилье спросил, кто там. — Это я, — ответил Рикарди. Грилье, конечно, не узнал его голоса, но открыл дверь, и Рикарди увидел его таким же, каким знал много лет тому назад. Он увидел курчавые волосы, худое и несколько удлиненное лицо Грилье и большие его глаза с неправильным разрезом, про которые Гильда говорила, что они похожи на венецианские окна, — и невольно это неточное и неправильное сравнение вспомнилось Рикарди потому, что он давно не думал о Грилье и ему нужно было сейчас найти что-либо такое, какую-нибудь личную и незначительную подробность прошлых времен, которая вновь воскресила бы в нем то полузабытое место в его жизни, которое занимал в ней Грилье — и в которое мысль его могла сразу вернуться, вспомнив и осветив на секунду какое-нибудь одно характерное представление. Бархатная куртка Грилье была расстегнута на груди, длинные руки были засунуты в карманы. — Что вам угодно? — спросил Грилье, не видевший, как следует, лица Рикарди, находившегося в тени. — Я — Рикарди, я пришел к вам по важному делу, Альберт, — сказал Рикарди. Грилье, не сказав ни слова, отступил, и Рикарди вошел в квартиру. — Что могло вас привести ко мне, откуда вы узнали мой адрес? И что нужно знаменитому Рикарди от доктора колониальной медицины? — Грилье говорил насмешливо и враждебно. — Альберт, — сказал Рикарди таким измененным голосом, что Грилье поднял голову и взглянул на Рикарди с удивлением и тревогой, — мне кажется, что я болен проказой, и я пришел узнать ваш приговор. — Они находились в квадратной комнате, стены которой были обиты материей цвета grisperle[10] без каких бы то ни было узоров; посредине стоял черный лакированный стол, у одной из стен — черный же диван; прямо перед своими глазами Рикарди увидел довольно хорошую копию рембрандтовских пилигримов, принесших с собой и сюда тот далекий и слабеющий полумрак картины, о котором Рикарди в свое время, учеником консерватории, написал несколько десятков очень плохих стихотворений. — Я сейчас буду к вашим услугам, — сказал Грилье. Он вышел из комнаты, затем вернулся — на нем были белый халат и резиновые перчатки. Он поставил на стол небольшую металлическую коробку, от которой шел электрический шнур, — он вставил его в штепсель, — потом, вынув из этой коробки длинный стальной инструмент с загнутым концом и быстро взглянув на лицо Рикарди, взял его руку и приложил конец инструмента к немного опухшему суставу пальца. — Что вы чувствуете? — спросил он. — Ничего, — ответил Рикарди. Грилье осмотрел пятна возле его бровей. Рикарди с тревогой следил за его лицом. Затем Грилье, отвернувшись, сказал:

— Да, вы больны. У вас начало проказы. Не понимаю только, где вы могли заразиться.

Все вдруг стало безразлично Рикарди, все стало казаться далеким и исчезающим в холодном сумраке, как рембрандтовские пилигримы; и он точно издали видел нахмуренное лицо Грилье и блестящий ящик на столе. Потом он сел на стул и сидел, не двигаясь, несколько минут, глядя в неправильные, удивительные глаза Грилье.

— Рикарди, — вдруг сказал Грилье, и Рикарди не сразу понял, что Грилье произнес его имя. — Рикарди, много лет тому назад вы были виновником самого большого несчастья, которое когда-либо со мной случилось. В эту минуту я мог бы торжествовать, если бы потом я не понял, что это не должно меня волновать. Я очень много думал об этом. Даже сейчас, на вашем месте, я тоже не принимал бы близко к сердцу того, что с вами случилось.

— Да, я думаю, что надо быть храбрее, — сказал Рикарди, которому вдруг, вопреки всем обстоятельствам, стало легче. — Но все-таки не забывайте, что это мой смертный приговор.

— Не все ли равно? — сказал Грилье. — Ну, еще три тысячи концертов, еще несколько сот тысяч людей, которые придут смотреть на вас и услышать в ваших песнях напоминание о своей собственной судьбе — о влюбленности и об умирании. Я слушаю вас каждый год, я знаю, что вы гениальны, я искал объяснения вашего непостижимого секрета, я был так наивен, что несколько лет посвятил изучению музыки. Я, правда, не нашел в ней объяснения; я думаю, что его вообще не может быть. — Альберт, несколько лет тому назад я видел Гильду, — сказал Рикарди; лицо Грилье осталось совершенно спокойным. — Она замужем за богатым подрядчиком, она говорит, что ей не было расчета выходить за необеспеченного молодого человека. Необеспеченный молодой человек — это вы, Альберт. Но мне рекомендовал вас как самого способного врача доктор с мировой известностью. Я надеюсь, что вы богаты.

— Я очень богат, — сказал Грилье, — наверное, почти так же, как вы. Очень возможно, что в данный момент, если бы Гильда вышла за меня замуж, это не было бы ни mesalliance[11], ни неблагоразумным шагом. Но ведь я могу не захотеть этого.

— Что вы делали все это время? — спросил Рикарди. — Я изучал биологию, музыку, медицину. Я был в Африке, я даже лечил проказу.

— Разве она излечима?

— Не всегда. Иногда это удается.

— Альберт, — сказал Рикарди, и голос его стал свеж и силен. — Если бы я был один на свете, я не стал бы просить вас ни о чем. Но я не один. Скажите, я могу выздороветь?

Грилье задумался.

— Да, года через три усердного лечения. Если к тому времени признаки проказы останутся, это значит, что вы навсегда будете прокаженным.

— Скажем, пять лет?

— Да, если это излечимо, то через пять лет вы будете здоровы.

— Хорошо. Я буду у вас на днях. Вы пропустите меня вне очереди?

[10] жемчужно-серый (фр.).

[11] мезальянсом, неравным браком (фр.).