После выпитого обезболивающего остался в машине и не спешил подниматься в квартиру к матери. Телефон разрывался от звонков, и я не смотрел, кто пытался до меня достучаться. И разговора с мамой просто не выдержал бы.
— Никита, это не смешно, — серьезно говорит, пока я поднимаю голову к небу, щурясь от ярких утренних лучей солнца, — ты так и не рассказал, что произошло.
— Все нормально, мам.
— Не правда, — усердно крутит головой, а я продолжаю улыбаться, — перестань так делать, — удивленно вскидываю брови, — Ни-ки-та-а-а, вот что с тобой делать, а?
Притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях. Отвечаю тем же, откидывая прочь идиотские мысли. Сглатываю вязкую слюну, только картинки той ночи стереть не получается.
— Любить и баловать.
Смеется, услышав мои слова, и отстраняется.
— Тебе нужно позавтракать, пойдем.
Стою на месте, взъерошивая волосы пятерней. У меня были другие планы.
— Мне нужно в больницу, мам.
— Повязку я тебе сменю.
— Не для этого.
Перестаю улыбаться, а мама кивает, но тут же снова становится упертой родительницей.
— Позавтракаешь, приведешь себя в порядок, а потом навестишь мальчишку. Если не пойдешь, то я тебя за шкирку потащу.
— Как ты себе это представляешь?
— Вот так.
Подходит и хватает за ворот футболки. Тащит к подъезду, пока я смеюсь.
— Хорошо. Лады. Ты — мать года.
— Шалопай, иди уже.
Под звонкий смех матери иду знакомым маршрутом, выполняю все ее требования и спешу в больницу. Знаю, что с Лемишевым все в порядке. Врач доходчиво объяснил, что малому требуется отдых и чуток медикаментозного лечения, а так живее всех живых. Легкий сотряс.
Жаль, что эти слова не помогают вытравить из памяти его бледное лицо и кровь на моих ладонях.
В палату вхожу без стука и нарываюсь на беспокойный взгляд исподлобья. Молчит. Я тоже. Что тут говорить? Даже фруктов ему не принес. Идиот. Разворачиваюсь и ухожу. Выгляжу наверняка, словно Ванька-дурачок из той самой сказки.
В торговом центре неподалеку толкучка возле кассы, но я жду и думаю, что ему сказать. Просто кинуть пакет с фруктами и заодно угрозу, чтобы к черту больше так не лихачил!
На взводе возвращаюсь в палату, где медсестра обхаживает мальчишку. Жду, пока она уйдет, и ставлю пакет на тумбочку, отмечая, что трофей мальца исчез. Вручил все-таки Василисе Прекрасной.
Молчим. Буравлю его взглядом, пытаясь подобрать слова, но они теряются, будто Катрина смела. Черт!
— Быть героем точно не твое, — сухо бросаю ему, — больше так не делай, особенно если друзья подводят.
Не отвечает. Лишь губы поджимает. Взгляд в сторону отводит. Самого тот факт, что его дружок смылся с берега и ничего никому не сказал, неприятно скребет внутри.
— Выздоравливай.
Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Славик прочищает горло и выдает:
— Спасибо, — поворачиваюсь, а на его щеках появляются яркие пятна, — но ты все равно козел.