Великий океан: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— «Прославленный Колумб»… — начал было насмешливо мичман Берх, но сразу же умолк. Приятель его, Каведяев, толкнул в спину так, что мичман поперхнулся.

Сзади стоял юноша. Черные, немного косые глаза его были прищурены, дрожали ноздри. Смуглые тонкие пальцы сжимали трос, протянутый вдоль палубы.

— Вы перестанете, сударь? Позорно в такие минуты…

Он не закончил. Над лесом всплыло белое облачко, долетел сквозь шум прибоя неясный гул выстрела. Из захваченного индейцами форта снова начали обстрел.

В восемь часов вечера стали прибывать байдары. Шторм раскидал их до входа в пролив, лишь первые шестьдесят лодок с алеутами подошли к «Неве». На передней, самой вместительной, находился Кусков — помощник Баранова. С ним были десятка два промышленных. Люди на лодках дали залп из ружей — условный знак. И только когда с корабля взвились две ракеты, осторожный Кусков подвел свой отряд ближе.

— Отменно, — сказал Лисянский и с откровенным любопытством поглядел на Баранова. Вспыльчивый, дерзкий, насмешливый, он теперь искренне восхищался.

Но правитель молчал, беспокойно всматривался в надвигавшуюся темень. Он прибыл на «Ермаке», а «Ростислава» и остальных байдар не было видно нигде.

Под прикрытием пушек шлюпа Кусков высадил своих людей на каменистую береговую полосу, возле самых скал. Костров не зажигали. Перевернув челны, алеуты и русские забились под них, чтобы хоть немного укрыться от ледяного осеннего ветра. Съежившись, шагал часовой.

Стало темно. Давно пропала узкая полоса заката, где-то близко у берега, невидимые, гудели волны. Свистел в такелаже ветер. На мачтах «Невы» мерцали огоньки: Лисянский приказал повесить фонари — байдары могут притти ночью.

В командирской каюте было жарко, горели свечи. От качки колебалось пламя, гроздьями оплывал воск. Дребезжал в подстаканнике хрустальный стакан.

Расстегнув верхние пуговицы мундира, Лисянский сидел на койке. Волосы его курчавились, на висках и на бритой губе скопился пот. Капитан-лейтенант медленными глотками пил ром, разбавленный водой, из глиняной кружки и молча следил за ходившим по каюте Барановым.

Правитель ступал тихо, ровно, неторопливо, словно не замечая качки, потом остановился возле стола, положил на него небольшую пухлую руку, поднял голову. Глубокие светлые глаза смотрели из-под нависшего широкого лба.

— Компании потребны большие выгоды и прибытки, — сказал он вдруг весело и, усмехнувшись одними губами, поглядел на Лисянского. — От умножения оных только и можно ожидать внимания… Не однажды писал я, что в Якутате, Чугаях, под Ситхою неминуемо последуют кровавые происшествия. Здешний народ российский погибнуть должен, все наши занятия уничтожатся и все выгоды. Не компании только, а всего отечества нашего…

Баранов замолчал, блеск в его глазах потух. Он смотрел на собеседника и не видел.

Лисянский тихонько поставил стакан. Чувство восхищения, появившееся после встречи отважного суденышка, все поведение правителя, разговоры о нем на островах Пасха, Нукагива, на Сандвичевых островах, Кадьяке вызывали более глубокие мысли. С большим любопытством читал он, офицер императорского флота, инструкцию адмиралтейств-коллегий, требовавшую оказать помощь Российско-американской компании, еще в столице слышал отзывы о правителе, диком нелюдиме. И, получив от него тревожную записку на Кадьяке, шел сюда с нескрываемым интересом.

Как всякий просвещенный петербуржец, он знал историю далеких российских владений, знал, что первая кругосветная экспедиция под командованием его и Крузенштерна частично субсидировалась компанией. На втором корабле, направлявшемся сейчас в Японию, находился и один из главных акционеров, камергер двора Резанов. По выполнении поручения к японскому императору Резанов должен прибыть сюда… Но он не представлял себе истинного положения дел в колониях и как умный и талантливый офицер старался во всем разобраться.

Почти три четверти века назад посланцы Петра впервые открыли Америку с севера, нашли пролив, разделяющий два материка. Земли было много, и она никому не принадлежала. Затем, спустя еще несколько лет, купец Шелехов обосновался на Алеутских островах и с тремя кораблями, построенными на собственных верфях, проник на Аляску. Неисчислимые богатства лежали перед ним. Стареющая Екатерина наградила купца медалью, шпагой с алмазами, грамотой, дозволила продолжать открытия.

Шелехов завоевал Кадьяк, изгнал мелких промышленников, пробравшихся в далекие воды, а крупнейшим предложил объединиться в компанию и назвал ее Соединенной американской. Сильный, восторженный, он еще раз заставил вспомнить о новых землях императрицу. Из Петербурга выехал архимандрит с монахами обращать в православие покоренных алеутов. Скоро все они были окрещены. Рубашка и два листа табака соблазняли каждого. Пусть даже приходилось окунаться в ледяную воду.

Управлять компанейскими делами на американском берегу Шелехов назначил Баранова. Спокойный, тихий, неразговорчивый, будущий правитель давно нравился купцу. Тогда Баранов еще торговал с чукчами и один, без приказчиков и слуг, жил среди не покорившегося престолу племени. Потом в конце концов чукчи сожгли его товары, дали на дорогу припасов, лодку. «Уходи! — сказал ему новый вождь. — Отец был добрым, давал тебе торговать. Я добрее — я дарю тебе жизнь».

Компания крепла. Морские бобры убивались десятками тысяч, сотни тысяч пиастров выручали в Китае от продажи мехов. Деньги ничем не пахли, слава новых земель росла.

Сибирский тракт стал самым многолюдным. Шли люди, бежавшие из бесчисленных тюрем, рудников и каторг, шли обнищавшие мужики, рабы, солдаты. Раскольники, выкуренные из новгородских лесов, уральских скитов, казаки.

Шли на вольные земли, за хлебом, которого там не было, за смертью, которая там была…

Шелехов умер в Иркутске в 1795 году. Баранов остался единым правителем всех земель в Америке.

И вот теперь молодой честолюбивый царь решил оказать им внимание. Передовые люди Петербурга и Москвы приняли горячее участие в подготовке экспедиции. Лисянский вспомнил, с каким недоумением принимал в прошлом, 1803 году, в Кронштадте на борт «Невы» ящики с книгами, картины, статуи — жертвования вельмож и именитых людей далеким русским колониям.

— Медведей и диких будут обучать стихам и изящной словесности, — трезвонил в кают-компании мичман Берх и сразу же оглядывался: неприятно действовал взгляд темных глаз юноши-креола, почти единственного штатского на корабле.

Молодого пассажира звали Павел Прощеных. Он был крестником Баранова, и правитель посылал его учиться в штурманское училище в Санкт-Петербург, а потом в Лондон. Теперь он возвращался домой, на острова.

— Господин Баранов… — Лисянский оттянул расстегнутый воротник, словно тот мешал ему, решительно встал и сказал горячо и искренне: — Не собирался я изучать государственные тонкости, не ведал дел компании, но вижу теперь, что ни вас, ни новых земель в Петербурге совсем не знают. Догадываюсь только, что сейчас должно наступить иное время… А острова мы вернем, даже если б пришлось сражаться с целой эскадрой!

— Весь берег до Ситхи я уже вернул, — негромко ответил Баранов. Лицо его стало вдруг жестким, выделялись тонкие, стиснутые губы, острый, крутой подбородок… — Двадцать чугайских жил[1] сгорело. Князька за измену повесить велел… У меня нет войска. Любезную войну вести не могу, — добавил он с неожиданной горечью.

Потом круто повернулся.

— Ведомо ли вам, сударь, как мы тут живем? — спросил он резко. — Сколько наших на одной Ситхе замучено, сколько убито младенцев?.. А мы защищаем только свою землю…

[1] Жило — селение.