чтобы каждый мне час был, как Бог.
Я в мире и мал, и ничтожен, но все ж не совсем,
не весьма,
чтобы лечь Твоим промыслом, Боже,
во мглу ума.
Вольно мне быть вольным, я Воле позволю
деяньем стать без помех:
когда же и время замрет, беременное ожиданьем,
быть хочу среди тех,
кто тайн Твоих господин,
или — один.
Хочу быть подобьем Твоим, во весь рост тебя несть,
о, дай не ослепнуть — от вечности глаз не отвесть,
образ Твой удержать, не сгибаясь, не падая.
Весна среди сада я.
И мне не склониться вовеки.
Ибо там я не с Богом, где я согбен.
Я хочу, чтобы тлен
не коснулся ума. Я ведь образ, я — некий
лик, я пишу на стене,
крупно, медленно, как во сне,
слово, что я постиг
в ежедневной земной
жажде, мать улыбается мне,
это парусник, бриг,
он пронесся со мной
через вихрь, через смерть, через крик.
(Перевод А. Прокопьева)
— 23-
В «Паттерсоне», пока я жду Уилла, я просматриваю «Джейн Эйр», чувствуя себя почему-то неловко, как будто я заглядываю в дневник Кэмерон или вторгаюсь на священную территорию. Книги могут быть невероятно личными для людей, даже священными. Эта, кажется, для нее, потертая, мягкая, с загнутыми уголками, полная подчеркнутых отрывков и карандашных пометок — закодированная карта ее души. У меня также есть открытка со стихотворением Рильке, и я переписываю его в свой блокнот, обводя фразы, которые кажутся значимыми. Я слишком одинок в этом мире… что-то приближается… те, кто знает тайные вещи.…