— О, — воскликнул осчастливленный Фирулькин, — вам, ваша светлость, угодно было только пошутить и вы хотите внять моей просьбе и наказать дерзкого?
— Послушай, Петр Севастьянович, — сказал Орлов, не обращая внимания на слова Фирулькина, — ты раньше заслужил мое расположение, и потому я даю тебе возможность заслужить свое прощение. Императрица несколько дней тому назад получила с Украины тройку лошадей, ты можешь осмотреть их в придворной конюшне; эти кони замечательной красоты, а быстротой они превосходят лучших моих рысаков. Я не хочу, чтобы кто‑нибудь в Петербурге, будь даже это сама императрица, имел лучших лошадей, чем я. Ты мне достанешь таких же коней, — понимаешь? — по крайней мере, таких же. У тебя есть агенты повсюду, обыщи всю Украину и, когда найдешь, что мне нужно, приди ко мне.
— И вы, ваша светлость, накажете дерзкого офицера? — спросил Фирулькин.
— Об этом мы поговорим, когда я сделаю пробную поездку на твоих лошадях, — ответил Орлов. — А теперь убирайся! Тебе известно, как можешь ты вновь добиться моего расположения.
Фирулькин хотел что‑то сказать, но громовое «вон!» заставило его исчезнуть в мгновение ока из комнаты.
Сходя с лестницы, на нижних ступенях он встретил поручика Ушакова.
Старик как вкопанный остановился на месте, увидев офицера, на которого он только что тщетно жаловался и который теперь спокойно и уверенно поднимался по лестнице, как будто был дома, во дворце всемогущего Орлова.
— Вы можете быть спокойны, господин Фирулькин, — насмешливо сказал Ушаков, — мадемуазель Аделина дошла благополучно домой и никто не осмелился оскорбить ее своею навязчивостью.
Он дружелюбно кивнул и исчез в коридоре.
Фирулькин, не говоря ни слова, поглядел ему вслед и нетвердым шагом спустился с последних ступеней. Его губы дрожали, но он боялся высказать словами чувства, кипевшие в его груди, и, только усевшись в коляску, сжал кулаки и, бросив гневный взгляд на дворец, простонал:
— Я обманут, низко обманут!.. О, мои бриллианты, мои лошади! Где же справедливость на земле?
Как подкошенный он лежал на сиденье, в то время как тройка стрелой мчала его к дому.
XIX
Маленький дом, занимаемый госпожой Леметр с дочерью Аделиной в одном из переулков, выходящих на Фонтанку, стал центром своеобразного таинственного движения, которое хотя и не замечалось обывателями квартала, но тем не менее не могло ускользнуть от внимания наблюдательного взора.
Напротив дома госпожи Леметр проживал купец, торговавший английскими товарами и пользовавшийся особым значением в высших чиновных кругах, вследствие чего соседи нередко обращались к нему, когда им приходилось иметь дело с властями, причем, конечно, купец почти всегда исполнял желания своих добрых друзей, не отказываясь при этом принимать подарки и приношения.
В доме этого купца, как и в большинстве домов той местности, отдавались внаем меблированные комнаты, и их занимали частью иностранцы, приезжавшие подивиться столицею Северной Семирамиды, частью холостые офицеры, не имевшие помещения в казармах, а также художники и приказчики.
Однажды в дом купца явился человек военной выправки, но в простом штатском платье и после продолжительной беседы в кабинете хозяина дома занял лучшее из свободных помещений, окна которого находились как раз против окон госпожи Леметр и на той же высоте.
Незнакомец переехал в тот же самый день; в полиции он был прописан под французским именем, предъявив находившийся в полном порядке паспорт. С прислугой дома, на которую он не обращал внимания, разговаривал только о самом необходимом, произнося слова с резким иностранным акцентом, а в околотке слыл за одного из тех французских путешественников, которые в те времена особенно часто посещали Петербург, чтобы познакомиться со столицей русской самодержицы, которая при каждом удобном случае оказывала лестный прием французским гостям.
Однако незнакомец выказывал мало внимания к достопримечательностям столицы, созданной в сто лет на непроходимых болотах, он редко выходил из дома и почти целыми днями сидел у своего окна, где его можно было видеть погруженным в чтение, с большими очками на носу. В то же время он, по–видимому, имел большой круг знакомств в городе, так как с самого раннего утра он принимал многочисленных посетителей различного возраста и состояния, причем, однако, он не оставлял своего места у окна, продолжая чтение, и только иногда отворачивался, говоря несколько слов внутрь комнаты.
Домохозяин в свою очередь при удобном случае сообщал тому или другому соседу, что иностранец — известный французский ученый, который пользуется благосклонностью русского правительства и занимается научными изысканиями, причем различные ученые друзья помогают ему в его работе.
Все это мало интересовало обывателей улицы; иностранный ученый, проводивший целые дни за чтением, живущий тихо и уединенно, ни для кого не мог служить особой приманкой; будь это молодой, красивый и блестящий кавалер, так он, быть может, привлек бы внимание женщин и девушек, а также интерес местных купцов. Он же оставался незамеченным, и за несколько дней все привыкли к иностранцу с книгой и очками и смотрели на него почти как на неодушевленную часть дома, у окна которого он проводил все время.
Аделина Леметр и ее мать, сначала тяготившиеся этим постоянным визави, тоже вскоре привыкли к нему, и так как иностранец никогда не кидал взглядов в их комнаты и, по–видимому, нисколько не интересовался противоположным домом, то вскоре закрытые окна квартиры Леметр вновь растворились и Аделина ходила по комнатам совершенно свободно. И тем не менее между домом актрисы и помещением ученого существовала все‑таки какая‑то таинственная связь.
После своего первого посещения Ушаков стал чаще заходить к Аделине, что доставляло большую радость девушке и приносило огорчение ее матери, которая, несмотря на милостивые слова императрицы, не особенно благоволила романтическому увлечению дочери Мировичем и склонялась больше в пользу миллионов Фирулькина, но она все же не смела отказать от дома Ушакову и утешалась только тем, что сам Мирович более не показывался. Каждый раз Ушаков незаметно передавал Аделине письмо от ее возлюбленного, наполнявшее ее счастьем, так как Мирович, хотя и в неясных выражениях, обнадеживал ее светлым будущим, которое должно превзойти все ее ожидания.
Уже в первом своем письме Аделина сообщила ему, что лично просила государыню и была удостоена милостивого ответа; но Мирович ничего не ответил ей на это и только в каждом письме писал: «Не доверяй тем, на кого ты уповаешь».
Девушка, конечно, не знала, что все ее письма передаются Орлову и что ни одно из них не доходит по адресу.
Ушаков же каждый раз говорил своему приятелю, что Аделине невозможно обмануть бдительность окружающих и выбрать свободное время для писания.
Мировичу было известно, в каких условиях живет Аделина, и потому объяснения Ушакова он находил вполне естественными, тем более что ему даже и в голову не приходило заподозрить своего друга и приятеля, который вместе с ним рисковал своею головою в затеянной им опасной игре.
Но, желая привести хоть в какую‑нибудь связь эту одностороннюю корреспонденцию, Ушаков заявил Мировичу, что Аделина снова собирается обратиться с просьбою к императрице и рассчитывает на успех, так как государыня всегда милостиво разговаривает с нею.
На это со стороны Мировича последовали предостережения, которыми он старался убедить возлюбленную не особенно полагаться на императрицу, и Аделина в этом усмотрела ответ на свои письма.
Свои ответы она писала всегда в уборной во время репетиции и передавала Ушакову, когда тот встречал ее при выходе.