— Нет, он этого не позволял, да и не позволил бы, так как побоялся бы взять на себя подобную ответственность, но он заснул и, вероятно, проснётся не раньше, как через час, и, таким образом, мы имеем возможность совершить маленькую прогулку, о которой он даже не сможет догадаться. Тем более, — продолжал монах, — что мы не останемся слишком долго на открытом воздухе.
— Но как же мы можем проникнуть за ворота? — спросил Иоанн Антонович.
— Очень просто, — возразил отец Филарет. — Твой друг Григорий Александрович поменяется с тобою платьем, и ты в одежде послушника беспрепятственно покинешь двор.
При этих словах Потёмкин подошёл к отцу Филарету и сказал:
— Подумайте-ка, батюшка, что вы хотите делать? Неужели вы забыли, кто он?
— Это бедный узник, — ответил отец Филарет, — которого мне поручила императрица, чтобы создать из него более мягкого и податливого человека. Императрица облекла меня неограниченными полномочиями, и, если я дам ему возможность хотя бы одну минуту подышать свободой, я знаю, он после этого станет ещё мягче и добрее.
— А если он убежит? — задал вопрос Потёмкин. — Неужели вы не осознаете, какую берёте на себя ответственность?
— Если он убежит? — сказал отец Филарет, пожимая плечами. — Разве мои руки недостаточно сильны, чтобы удержать любого беглеца?
При этих словах он выпрямился во весь свой могучий рост.
— Это, положим, правда, — согласился Потёмкин. — Но если ваша прогулка станет известна всем, то ведь нас ожидает более строгое наказание, чем его...
— Ты забываешь, — строго возразил отец Филарет, — что я имею полномочие от императрицы делать с этим юношей всё, что мне заблагорассудится.
Потёмкин потупился; кровь ударила ему в голову; он вспомнил мысль, мелькнувшую у него во время разговора со стариком Полозковым. Неужели отцу Филарету пришло на ум нечто подобное? Неужели он прислан сюда, чтобы осуществить эту идею, и она должна быть приведена в исполнение за стенами здешней тюрьмы?
Послушник содрогнулся и бросил взор невольного сожаления на узника, стоявшего пред ним с бледным лицом и напряжённым взглядом, устремлённым на отца Филарета.
— Ну, хорошо, — произнёс Потёмкин, — если вы приказываете, то вот вам моя одежда, но я уклоняюсь от всякой ответственности за те последствия, какие может повлечь за собою ваша прогулка.
— Там, где действует монах и священник, — возразил отец Филарет, гордо выпрямив стан, — никакая ответственность не может пасть на послушника. Обменяйтесь скорее платьем, ведь мы должны вернуться прежде, чем майор успеет выспаться после своего лёгкого хмеля!
Потёмкин скинул с себя рясу. Дрожа и потупив взволнованный взгляд, подал ему царственный узник свой опушённый мехом кафтан и закутался в монашеское одеяние, покрыв голову меховою шапкой Потёмкина. Тот, сев на стул у стола, облокотился на него, подпирая лоб руками, чтобы караульный, проходя мимо окна, принял его за Иоанна Антоновича.
Отец Филарет повёл царственного юношу к дверям и, обернувшись напоследок назад, сказал ему с торжественной миной:
— Хорошенько всмотрись в этого юношу, который остаётся тут на твоём месте! Твёрдо запомни его имя и черты. Благодарность — первая добродетель христианина и государя: пускай воспоминание бедного узника никогда не изменит императору.
Он поспешно вывел его вон; огромный ключ скрипнул в замке, а потом исчез в широком кармане монаха. Беглецы пересекли двор; отец Филарет сказал пароль, и стража отворила наружные ворота.
В эту минуту к ним приблизился старик Полозков, совершавший свой проверочный обход; в руках у него был фонарь, который он приподнял, чтобы осветить людей пред отворенными в такой неурочный час дверьми.
— Это я, Вячеслав Михайлович, — сказал монах, — мне захотелось пройтись по полю с моим юным братом Григорием, вашим приятелем, и подышать свежим воздухом ради подкрепления сил.
Унтер-офицер как будто удивился, что послушник не сказал ему при этом ни одного приветливого слова. Он поднял свой фонарь ещё немного выше; в этот же момент сквозной ветер, ворвавшийся в отворенную дверь, слегка отогнул высокий воротник монашеской рясы, в которую был закутан Иоанн Антонович. Тихий возглас изумления и испуга вырвался из уст старого солдата, он сделал шаг вперёд и протянул руку, точно собираясь положить её на плечо молодого послушника, но тотчас подался назад, почтительно скрестил руки и вымолвил с глубоким волнением:
— Господь Бог и святые угодники Его да благословят исход ваш, почтенный отче, и да сопутствуют Они вам с вашим юным братом! Не забывайте на всех путях ваших и в ваших праведных молитвах меня, старика!
— Подай ему руку, Григорий, — сказал своему спутнику отец Филарет, — и всегда помни этого старого верного слугу императора Петра Великого.
Иоанн Антонович снова закутался в высоко поднятый воротник рясы, а затем протянул старому солдату руку, которую тот схватил, дрожа, с низким почтительным поклоном. Потом отец Филарет благословил его и вывел за руку своего спутника за ворота, которые скрипя захлопнулись за ними.
— Ну, теперь живее! — стал торопить монах, когда они увидали пред собою открытую снежную равнину. — Пойдём проворней! Ведь каждый миг стоит теперь нескольких дней. Прежде чем тюремщики заметят твоё отсутствие, мы должны быть далеко, чтобы они не могли догнать нас.
Поспешно шагая, он увлекал за собою ошеломлённого юношу. Они обогнули каменную ограду тюремного двора, потом повернули в сторону от города, идя прямо через поле, пока упёрлись, наконец, в высокий, запорошенный толстым слоем снега садовый забор одного из крайних домов Холмогор, погруженных уже в глубокий, непробудный сон. В тени этого забора притаились набитые сеном сани, запряжённые тройкой сильных лошадей, покрытых меховыми попонами; ямщик в тёплом полушубке держал их под уздцы. В санях лежали две медвежьи шубы. Отец Филарет, по-видимому знавший ямщика, закутал в одну из них озябшего узника, а другую надел сам. Оба они сели в сани. Ямщик вскочил на козлы и, не дожидаясь приказа, тронул вожжами тройку. Ретивые кони взвились и помчались стрелой мимо города по сверкающей снежной равнине в тёмную даль под покровом зимней ночи.
Глава третья
Отец Филарет и узник исчезли из тюремной камеры... Потёмкин сначала безмолвно смотрел им вслед, словно остолбенев от изумления. Последние, так торжественно произнесённые слова монаха потрясли его своей неожиданностью, и ему понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и уяснить себе их, потому что его ум был занят за минуту пред тем совсем иными предметами. Скрип ключа, повёрнутого в замке снаружи, заставил молодого послушника содрогнуться, он почувствовал тот невольный, инстинктивный трепет, который охватывает привыкшего к свободе человека, когда между ним и вольным светом воздвигается непреодолимая преграда.
Потёмкин старался отдать себе отчёт в своём теперешнем положении. Он был заперт, лишён возможности действовать, тогда как отец Филарет находился за стенами тюрьмы, а вместе с монахом очутился на свободе и узник, относительно личности которого у Потёмкина не было сомнения, благодаря уже одному разительному сходству с Петром Великим, подмеченному и стариком Полозковым.