Девушка, как птичка, мелкими шажками засеменила впереди Брокдорфа, который с нетерпеливо бьющимся сердцем следовал за нею в помещение статс-дам. Она остановилась перед одной из дверей, открыла её и ввела барона в богато обставленный салон, а затем, откинув тяжёлую шёлковую портьеру, закрывавшую вход в соседнюю комнату, сказала:
— Пройдите туда, там ждут вас.
Сказав это, она исчезла, легко ступая по паркету.
Брокдорф вошёл за портьеру в тускло освещённую комнату, единственное окно которой было сплошь закрыто плотной шёлковой занавеской. Пушистые ковры покрывали весь пол. В большом мраморном камине пылали мелко нарубленные дрова. Цветущие деревья в золочёных корзинах смешивали свой аромат с тончайшими курениями Востока. Посредине комнаты стояла кушетка античной формы с шёлковыми подушками; её высокая спинка была обращена к двери. На этой кушетке, полузакрытая спинкой, лежала, отвернув голову, женщина, одетая в широкое платье из прошитого серебряными нитями газа. Она держала пред собой белые, обвитые золотыми браслетами руки и безжалостно теребила распустившуюся розу.
Брокдорф замер от восхищения при виде этой картины. Наконец-то и с ним случилась одна из тех очаровательных историй, которыми был так богат петербургский двор и которых он тщетно искал до сих пор. Хотя он и не видел лица дамы, так как она не двигалась и не меняла своего положения, но, судя по всему остальному, он был глубоко убеждён, что она должна быть красива.
Наконец дама мягким голосом, сквозь упрёк которого звучала лестная нежность, сказала:
— Нехорошо, что вас надо разыскивать и звать; ведь галантный кавалер должен сам знать, когда его ждут, и его сердце должно подсказать ему путь, ведущий к другому сердцу...
Брокдорф осторожными шажками приблизился к кушетке и, вытягивая шею, чтобы заглянуть через высокую спинку, ответил:
— Истинный рыцарь должен быть деликатным и ждать знака благоволения, перед тем как решиться...
Он не успел договорить до конца, так как при звуке его голоса лежавшая на кушетке дама дёрнулась, словно от удара, и подскочила к нему, гневно сверкая глазами.
Брокдорф узнал княгиню Гагарину, но выражение её прекрасного лица совершенно не соответствовало тем словам, которые он только что слышал из её уст; поэтому он испуганно отшатнулся перед её грозно поднятой рукой.
— Что это такое? — воскликнула княгиня суровым, негодующим тоном. — Как вы осмелились проникнуть сюда?
— Простите, княгиня, — пролепетал Брокдорф совершенно растерянный, — я полагал... мне казалось, что вы хотели сообщить мне что-то.
— Сообщить?.. Вам? — сказала княгиня с безграничным презрением. — Я, право, не знаю, что могла бы я сообщить вам? Я пожалуюсь на вас её величеству и убеждена, что она очень немилостиво отнесётся к такой дерзкой навязчивости по отношению к одной из её статс-дам.
— Ради Бога! — воскликнул Брокдорф, весь дрожа. — Это незаслуженное обвинение: ваша камеристка остановила меня в коридоре и привела сюда. Если произошло недоразумение, то я в этом неповинен. Правда, она не назвала моего имени, но сказала, что одна дама желает сообщить кое-что камергеру великого князя, и я последовал за нею.
— Какая несообразительность, какая неловкость! — гневно произнесла княгиня и топнула по ковру ногой, обутой в греческую сандалию. Затем она взглядом смерила Брокдорфа и громко рассмеялась. — Да ведь вы — не единственный камергер великого князя, и я совершенно не понимаю, почему именно вы с такой готовностью решились принять приглашение.
— Девушка говорила о голштинском камергере, — возразил оскорблённый барон, — а на службе у его императорского высочества, кроме меня, есть ещё только один молодой человек, которому я протежировал; это молодой Ревентлов.
— Следовательно?.. — произнесла княгиня с несравненной бесцеремонностью.
Брокдорф закусил губы и позеленел от злобы и зависти.
— Если сообщение вашего сиятельства относилось к Ревентлову, — сказал он с горькой иронией, — то я позволю себе уведомить его об этом; однако я опасаюсь...
— Ваши услуги мне не нужны, — сказала княгиня высокомерно, — и прошу вас не вмешиваться в мои дела.
— Я всё же опасаюсь, — продолжал Брокдорф, нимало не смущаясь резкостью княгини, — что это сообщение, каким бы путём оно ни дошло до Ревентлова, произведёт на него мало впечатления, так как все взоры и помыслы этого молодого человека, совершенно недостойного внимания такой прекрасной дамы, как вы, княгиня, обращены на дочь бывшего крепостного; у ног последней он томится, как пастушок, и из её сетей его не силах освободить даже ваш чарующий взор.
Он отвесил низкий поклон и направился к выходу, но княгиня поспешно преградила ему дорогу и воскликнула с возбуждённо пылающим взором:
— Что вы сказали? О ком говорите вы?
— Я говорю о дочери содержателя гостиницы, Евреинова, — ответил Брокдорф со злобным злорадством. — Вы видали её на репетициях, она солистка хора крестьянских девушек. Действительно очаровательна, недаром даже сам Иван Иванович Шувалов пленился её красотой. Но ей нужен только Ревентлов. Так же как и сам Ревентлов, наверное, будет нечувствителен к благосклонным взглядам любой женщины, и даже княгини Гагариной, — прибавил он с насмешливым поклоном.
Княгиня слушала его в волнении, совершенно забыв о всякой сдержанности.
— Вы уверены в этом? — спросила она повелительно. — Вы убеждены, что фон Ревентлов, застенчивость которого вошла при дворе в пословицу, только потому так холоден со всеми, что эта девчонка...
— Да, я убеждён, — вставил Брокдорф, — я знаю, что каждый вечер он провожает её на репетицию, а затем домой.
— Возмутительно! — воскликнула княгиня. — А при чём здесь Иван Иванович Шувалов? Что говорили вы о нём? — спросила она. — И он также влюблён в обворожительную трактирщицу? Вы в этом также уверены?
— Уверен. Я случайно слышал их разговор... Совершенно случайно, — поспешил уверить Брокдорф. — Я никогда не позволил бы себе подслушивать обер-камергера, и, глубоко уважая его и будучи готов со всем усердием служить ему, я только что собирался сообщить ему, что этот ничтожный Ревентлов имеет дерзость встать на его пути. Но, к сожалению, я не могу получить доступ...