— Благодарю вас, достопочтенный отец Филарет! — воскликнул он. — Благодарю вас, что вы остановили свой выбор на мне. Вы будете довольны мною: я постараюсь оказаться достойным вашего доверия. Как я рад, что могу вырваться из этих тесных стен.
— Не этому должен был бы ты радоваться, друг мой, — ответил отец Филарет. — Ты должен радоваться, что избран принять участие в богоугодном деле. Нас, служителей святой Церкви, не должны прельщать чары светской жизни, — прибавил он с медоточивой торжественностью, хотя взгляд его с благоволением остановился на радостно пылавшем лице Потёмкина, так что упрёк, слышавшийся в голосе, сглаживался ласковостью взгляда. — Нам придётся достаточно многое повидать теперь в мире, и понадобятся мужество, ум и бдительность; а так как я знаю, что всего этого тебе не занимать, то и избрал именно тебя. — После этого он стал нажимать на головку гвоздика, с самым невинным видом и будто бы случайно торчавшего в доске стенного шкафа, откуда он достал платье и дорожные припасы; под головкой этого гвоздика оказалась пружина, после нажатия которой распахнулась крышка потайного ящика. Тогда отец Филарет произнёс: — Смотри-ка, здесь найдётся всё, что нужно, чтобы отразить опасность, если таковая встретится нам на пути.
Он засунул руку в открывшееся отверстие потайного отделения и вытащил оттуда пару великолепных, отлично смазанных дорожных пистолетов и жестяную коробочку с необходимым для них огненным припасом. Затем ещё глубже запустив в отверстие свою длинную руку, достал две боевые шпаги, два кинжала с крепкими роговыми рукоятками и, наконец, ко всем этим вещам, которые, казалось, почти вовсе не подходили к келии смиренного монаха, прибавил ещё две непроницаемые кольчуги, сплетённые из тончайших стальных колец.
При виде всего этого боевого снаряжения глаза Потёмкина разгорелись. Он осмотрел пистолеты и потёр их дула рукавом своего монашеского одеяния, затем взял кинжалы, осмотрел их наточенные, словно бритвы, лезвия, схватил шпагу и произвёл ею несколько вольтов в воздухе, угрожая невидимому врагу.
— Отлично, сын мой, — сказал отец Филарет, — я вижу, что ты не побоишься взяться за оружие и нанести удар, если окажется необходимость к тому. В наше время ревностный и истинный слуга Церкви должен уметь не только молиться, но и владеть грозным мечом, если еретики осмелятся угрожать православию! Обязанность священнослужителя — осенять голову верующего крестом, ну, а головы еретиков вместо креста он благословляет мечом! Уже бывали такие времена — и они могут вернуться снова, — когда монахам русских обителей приходилось браться и за оружие, чтобы врукопашную отстаивать торжество истинной веры. Вот поэтому-то у некоторых из наиболее испытанных и пользующихся полным доверием братьев хранятся богатые запасы всякого оружия и в нашем монастыре. Возьми эту шпагу и эти пистолеты и спрячь их в корзину под остальные вещи. Затем запрём её от нескромных взглядов.
Потёмкин последовал приказанию монаха, но его взгляд с восхищением остановился ещё раз на поблескивавших клинках шпаг, пока они не исчезли под содержимым корзины. Отец Филарет запер её и обмотал толстой верёвкой, а затем снял рубашку и надел поверх шерстяной фуфайки, которую постоянно носил на теле, одну из кольчуг, которая, казалось, была изготовлена специально по его гигантским размерам. Потёмкин тоже, в свою очередь, надел вторую кольчугу, после чего каждый из них засунул по кинжалу в пристёгнутые поверх кольчуги ножны; всё это воинственное снаряжение сверху прикрыло смиренное монашеское одеяние.
Когда всё это было проделано, отец Филарет открыл дверь своей кельи и приказал дежурному служке снести запертую корзину в сани, которые уже были поданы к воротам, наполненные сеном и покрытые громадной медвежьей полостью.
После того как, по приказанию отца Филарета, ему и юному Потёмкину принесли по гигантской меховой шубе, закрывшей их с головы до ног, они спустились по лестнице, смиренно отвечая по дороге на приветствия столпившихся монахов, и сели в сани, к передку которых привязали громадную корзину, а рядом с последней — небольшую плетёную сумку с водкой и холодными закусками. Затем, с наслаждением вытянувшись всем телом на мягком сене, отец Филарет в последний раз кивнул в знак прощания брату-привратнику. Бородатый кучер причмокнул на лошадей, тряхнул вожжами, и тройка с молниеносной быстротой ринулась по сверкавшей в последних лучах бледного зимнего солнца дороге. Крестьяне, возвращавшиеся домой, кланялись всем известному монаху, и тот успевал на быстром беге санок отвечать им благословениями, но никто не удивлялся этой поездке, так как бывало не редкостью, что смиренные братья Александро-Невской лавры выезжали либо для отправления своих духовных обязанностей, либо для посещения отдалённых монастырей. Вскоре сани скрылись из населённой местности и с быстротой стрелы понеслись по необозримому снежному полю, по которому опытный и бывалый кучер, несмотря на быстро наступившую темноту, уверенно правил лошадьми, держась предписанного направления — на Тосно, первую станцию Московского пути, руководствуясь при этом только звёздами.
Монахи лавры некоторое время ещё никак не могли успокоиться — куда это мог направиться так стремительно отец Филарет; иные даже пробовали осторожно наводить справки у ключаря архиепископа. Однако никому не удалось ровным счётом ничего узнать.
На следующий день кучер вернулся с лошадьми обратно и рассказал любопытствовавшим монахам, что оба путешественника остановились у корчмы в Тосно; там ему было приказано выпрячь лошадей и, выкормив их и дав им отдохнуть, вернуться обратно в лавру. Сани остались там, и, когда он поскакал обратно, оба монаха ещё сидели в корчме.
Этим ограничилось всё, что он мог сообщить, и любопытство монахов нашло опять мало пищи в этом сообщении.
Но всякое любопытство, всякий интерес могут притупиться с течением времени, особенно же в том случае, когда предмет скрыт от взоров, поэтому с каждым днём об отце Филарете думали всё меньше и меньше. Его друзья начинали забывать о нём, а те, которые завидовали его привилегированному положению у архиепископа, даже радовались его отсутствию, так что вскоре волна забвения, которая так быстро смывает всё земное, покрыла имя монаха, бывшего долгое время самым уважаемым и любимым насельником лавры.
Единственно кому сильно не хватало отца Филарета — это Евреинову. Уже на следующий день после его отъезда Михаил Петрович появился в монастыре, чтобы посоветоваться с благочестивым монахом о новой опасности, угрожавшей его дочери. Ему показалось суровым ударом судьбы сообщение об отъезде отца Филарета.
В харчевне Тосно отец Филарет приказал подать обед, соответствовавший истощению путников, утомлённых долгой дорогой и зимним холодом, и так как, несмотря на незначительность местечка, в харчевне, лежавшей на большом торговом пути между Москвой и Петербургом, всегда было оживлённо, то её погреб и кухня оказались так хорошо снабжёнными всем необходимым, что монаху не пришлось прибегать к запасам, хранившимся в его дорожной корзине.
Вскоре отец Филарет, сидя со своим спутником перед накрытым столом, уставленным сытными кушаньями, опустошал блюда со свойственным ему громадным аппетитом и опорожнял стаканы свежего кваса и водки, по своей привычке, приправляя еду мистически-аллегорическими цитатами из Святого Писания и церковными легендами, для вящего назидания обитателей Тосно, устремившихся в харчевню по прибытии саней, главным образом, для того, чтобы получить благословение монаха, принадлежавшего к монастырю глубоко чтимого святого Александра Невского. Отец Филарет не отказывал в благословении, причём сообщил обступившим его крестьянам, что совершает путешествие на пользу святой Церкви, для чего ему нужна хорошая тройка, чтобы довезти до следующей станции. Обладатели лучших лошадей в Тосно тотчас предложили свои услуги для такой святой цели, так что монах серьёзно затруднялся, кому из них отдать предпочтение. Наконец, он решился приказать привести всех предложенных лошадей и выбрать самых сильных, успокоив мужиков, недовольных его предпочтением к другим, уверением, что их добрая воля — послужить делу Церкви — будет принята Господом Богом так же милостиво. Потом он велел приготовить для себя и своего спутника постели, приказав разбудить через три часа, чтобы снова продолжать путь на приготовленной уже тройке. В лучшей, хорошо вытопленной горнице были быстро постланы чудные, мягкие постели, причём мягкие шерстяные одеяла и шубы из медвежьего и лисьего меха дали нашим путникам полную возможность набраться новых сил к предстоявшему ещё путешествию.
Через несколько мгновений сон уже завладел ими, и по комнате разнеслось шумное дыхание отца Филарета. На его лице играла довольная улыбка — отражение спокойной совести, находящейся в мире с Богом и людьми.
Что касается Потёмкина, то он беспокойно метался, мимолётный румянец то вспыхивал, то исчезал на его лице, покрытом холодным потом; отрывистые звуки вырывались из его задыхавшейся груди; какие-то дикие видения вставали в душе его. Он то протягивал руку — и её мускулы напрягались, словно он размахивал мечом в жарком бою, то складывал руки — и на его лице явно отражалась унылая покорность или задушевное чувство. Один раз, когда перед его закрытыми глазами, казалось, особенно ясно вырисовался какой-то образ видений, из глубины его души вырвался едва уловимый, как дыхание, шёпот:
— Наперекор всему свету, наперекор небу и аду я добьюсь для тебя короны, Екатерина!
Никто не слышал этих слов, так как дверь горницы была плотно притворена, чтобы покой не был ничем нарушен; но, очевидно, образ, связанный с этими словами, по-видимому, исцелил взволнованную душу Потёмкина, наполнив её отрадой, — улыбка счастья озарила его черты. Потом его губы скривились гордой, повелительной усмешкой, дыхание стало ровнее, и скоро он погрузился в такой же мирный, глубокий сон, как и отец Филарет.
Ровно через три часа спящих разбудили; лошади и кучер, закутанный в свою лучшую шубу, в шапке с меховой опушкой, уже ждали. Хозяин харчевни не без помощи зажиточных жителей набил столько съестного и даже напитки в сани, что для самих монахов едва хватило места. Отец Филарет ещё раз осенил благословением хозяина и собравшихся проводить, теснившихся к нему, чтобы поцеловать руку или полу его одежды, а затем коренник тройки взял с места крупной рысью, обе пристяжные наддали коротким галопом, и сани снова, скрипя полозьями, полетели по снеговым полям.
Подобным же образом встречали путников во всех селениях, которые им пришлось проезжать по дороге на Москву: везде их угощали как могли лучше, обыватели собирались под крест отца Филарета, везде им предлагали на выбор лучших лошадей. И они мчались по накатанной дороге, блаженно закутавшись в шубы и погрузившись в сено, подкрепляясь от щедрости мирян, под душеспасительные речи отца Филарета, громкий голос которого далеко разносился по заснеженным полям. Причём благодарно откушавший кучер слушал с тем большим почтением и вниманием, чем меньше он понимал апокалипсический смысл услышанного. Но, несмотря на все старания Потёмкина, из почтенного отца Филарета нельзя было вытянуть ни одного слова относительно цели этого так внезапно предпринятого, такого быстрого и приятного во всех отношениях путешествия.
Всё дальше и дальше ехали они по Валдайским горам, где бури с севера, востока и запада устраивают свои свидания над застывшими озерками и реками. Останавливались после длинных переездов в тех харчевнях, где, по словам возницы, могли найти лошадей, отдыхали в течение нескольких часов и, пополнив запасы провизии, снова мчались наперегонки с ветром.
Наконец они достигли Москвы.
Отец Филарет приказал кучеру, богатому обывателю из последнего торгового села, где они останавливались, и который очень гордился, что везёт духовных особ, ехать на архиерейский двор.
Величественный, гордо выступавший монах был принят в доме высокопреосвященного с почтением и сердечно; его тотчас провели к архиерею, и с ним он имел долгий разговор. Затем оба приезжих потрапезовали вместе с братией чем Бог послал, а послал он столь же прекрасные блюда и напитки, как и в Александро-Невской лавре, при этом отец Филарет, конечно же, был средоточием общего внимания. После обеда им указали удобные кельи, в которых они в первый раз за всё время своего пути могли предаться спокойному и никем не тревожимому отдыху. Но уже рано утром следующего дня отец Филарет разбудил своего спутника и объявил ему, что они должны немедленно продолжить свой путь.
Большая корзина была вновь наполнена дорожными припасами, путешественники сели в сани — и скоро утренний звон колоколов Первопрестольной остался далеко позади.
Глава тридцать пятая
Ещё много дней ехали путники, делая лишь короткие передышки, по неоглядным снежным равнинам и наконец достигли Холмогор, незначительного городка в северной Архангельской губернии.
При въезде в город, на который Потёмкин взирал равнодушными глазами, сожалея о людях, принуждённых жить здесь, отец Филарет спросил у первого встречного, где ему найти майора Варягина.
Смущённый горожанин, покосившись на приезжих, ответил, что майор живёт на другом конце города, в том доме, который обнесён высокой каменной стеной, и что его можно тотчас найти, если поехать всё прямо, прямо, мимо рынка, мимо церкви, на противоположную сторону города. Сообщив это, горожанин почтительно поклонился, быстро отступил и исчез в дверях одного из ближайших домов. Собравшиеся кругом саней люди так же поспешили исчезнуть, так что кибитка очутилась одиноко стоящей посреди пустынной улицы.