— Пейте, дети мои, это принесёт вам пользу после холодной церемонии, на которой вы присутствовали сейчас. Вы ещё не выпили как следует. Ну, да здравствует его величество король!
Он чокнулся со своими собеседниками и снова залпом выпил вино.
Молодые люди не так стремительно последовали его примеру, опасливо поглядывая на присутствующих лакеев.
— Поди теперь ты сюда, Бурке, — произнёс великий князь, снова наполняя стакан до краёв. — Возьми и пей до дна! Я хочу наградить тебя за твою усердную службу и положить пластырь на твою рану, полученную при исполнении долга. Пей за здоровье твоего герцога из его собственного стакана; это — самая высокая и почётная награда для голштинского солдата.
Лакей охотно выполнил отданное ему приказание, после чего унёс поднос вместе с бутылками. Пётр Фёдорович занялся всесторонним осмотром повреждений, причинённых крепости.
— Верите ли вы, ваше высочество, — спросил Нарышкин, — моей искренней и преданности и дружбе?
— Конечно, верю, Лев Александрович, — ответил великий князь, с удивлением взглянув на него, — иногда ты делаешь глупости, обращая в шутку серьёзные и важные вещи, но у тебя верное сердце, и я думаю, что могу довериться тебе и Сергею Семёновичу также. Немного таких, о которых я могу сказать это, — с горькой улыбкой и мрачным взором прибавил он.
— Так вот, — начал Нарышкин, — если вы, ваше высочество, верите в мою искреннюю преданность, то выслушайте мою просьбу и последуйте моему совету: никогда и ни при ком не говорите в таком тоне о прусском короле, как вы только что говорили, ни при каком лакее, хотя бы он казался ещё вдвое больше привязанным к вам и заслуживающим доверия. Вы знаете, что государыня, ваша августейшая тётка, не любит прусского короля, который очень часто своими сатирическими выходками против неё даёт ей поводы к неудовольствию. Кроме того, простите мою смелость, приличествует ли наследнику российского престола всякого чужестранного монарха поминутно называть «его величество король», словно он — ваш господин и владыка? У императрицы есть довольно поводов считать это оскорблением себе, и поэтому вы, ваше высочество, всегда подвергаетесь опасности испытать неудовольствие её величества.
Пётр Фёдорович выпрямился и, покраснев от гнева, произнёс:
— Я знаю это, Лев Александрович, поэтому я и молчу, когда бываю при дворе моей тётки. Я подавляю в себе моё недовольство, бешено клокочущее во мне, когда они все враждебно, оскорбительно и презрительно говорят о короле, но здесь, у себя я имею право делать то, что я хочу, и говорить то, что я думаю. Прусский король — величайший человек нашего времени; он даже величайший человек всех времён, какие были и какие будут. Он одновременно — Соломон и Александр. В Европе каждый монарх должен был бы поминутно называть его «его величество король», потому что он — король среди королей. Я же в особенности имею право на это право, которым горжусь, так как уже в ранней юности имел должность в его армии, когда ещё был герцогом голштинским. Пожалуй, было бы лучше, — вздохнул он, — если бы я остался им и получил шведский престол, куда меня избрали. Ну, а я стал великим князем российским и должен подчиняться этому рабскому игу, которому заставили покориться меня и которое, быть может, вовсе не стоит предстоящих мне могущества и блеска. От меня ещё можно требовать, чтобы там, при дворе, где я считаюсь русским великим князем, я подчинялся воле императрицы, но здесь, у себя, в своих апартаментах, я по-прежнему — герцог голштинский; здесь я могу дать волю своим привязанностям, могу выражать своё горячее уважение к личности короля Фридриха, который есть и останется образцом для меня! Государыня приказала, чтобы портрет великого человека нигде не висел в её дворце, а здесь... здесь он есть, — воскликнул великий князь, открывая крышку золотого перстня, который он носил на пальце, и показывая скрытый там миниатюрный портрет короля Фридриха II. — Вот он здесь, и в тишине, когда я остаюсь один, я смотрю на него, преклоняюсь пред ним и в нём черпаю свои силы!
Он прикоснулся к портрету губами и снова закрыл перстень с таким благоговением, с каким только верующий может относиться к своей святыне.
Нарышкин с чувством живейшего участия следил за великим князем, характер которого заключал в себе такие удивительно противоположные черты и такие непонятные крайности.
Но он ничего не успел ещё ответить на страстную отповедь Петра Фёдоровича, как в комнату вошёл сержант Бурке и доложил, что приехал барон Пехлин, министр Голштинского герцогства, находившийся в Петербурге, и просит у его высочества аудиенции, чтобы доложить ему текущие дела по управлению его страной.
— А, мой голштинский министр! — воскликнул великий князь. — Что ему надо? В моём славном герцогстве нечем править, или, вернее, мне мало дают там править, — горько прибавил он. — Постоянно одна и та же история! Хотят получить с меня деньги, между тем как в других странах, наоборот, правители получают деньги со своей страны. Деньги — это такая вещь, которой у меня совсем нет, и всё же я с удовольствием помог бы своей милой родине! Ну, да ладно, всё равно, послушаем, чего он хочет, а вы, мои друзья, ступайте к моей жене и займите её; она, я думаю, страшно скучает, так как не умеет найти себе здоровые развлечения, которыми я наполняю своё время. Книги, над которыми она постоянно корпит, окончательно иссушат её голову. Она, правда, не глупая, но вечное чтение в конце концов сведёт её с ума. Ступайте к ней и поболтайте с нею до обеда, пока я здесь, — не то с насмешкою, не то с болью докончил он, — займусь государственными делами моей страны.
— Я просил бы вас, ваше императорское высочество, ненадолго отпустить меня, — сказал Нарышкин. — Я приготовил для великой княгини небольшой сюрприз, который хотел бы принести сюда.
— Сюрприз? Это очень хорошо, я люблю сюрпризы — их слишком мало бывает у нас. Тогда иди ты к жене, Сергей Семёнович, поболтай с ней немного и отними у неё книги, главным образом отними у неё книги. Право, жалко будет, если она повредит ими свой рассудок!
Салтыков поклонился, причём мимолётная краска залила его лицо, и удалился с Нарышкиным, а великий князь приказал камердинеру ввести барона Пехлина.
Глава двадцатая
Александр Иванович и Иван Иванович Шуваловы, при приближении которых толпа почтительно расступилась, через несколько минут переехали Неву и остановились пред воротами крепости. Часовой вызвал караул, и спустя несколько мгновений поручик Пассек, во главе роты преображенцев, отдавал им честь, поражённый таким неожиданным и необычным посещением двух высоких сановников.
— Вчера сюда привезли арестанта, — обратился к Пассеку Александр Шувалов, — его арестовали на площади за драку.
— Так точно, ваше превосходительство! — ответил Пассек. — Он немец из Голштинии и называет себя бароном Ревентловом.
— Приведите его сюда, — сказал Иван Иванович Шувалов, — он невиновен. Он, правда, не исполнил указа её величества, нашей всемилостивейшей государыни; но он был вынужден к тому одним из тех англичан, которые полагают, что им всё дозволено. Мы нарочно сами приехали сюда с братом, чтобы объявить ему, что он свободен, и увезти его с собой.
Эти слова вызвали всеобщее удивление, и даже лица стоявших под ружьём солдат изумлённо вытянулись. Действительно, обстоятельство совершенно исключительное: двое таких могущественных и влиятельных придворных, как наводивший на всех трепет начальник Тайной канцелярии и осыпанный милостями императрицы её любимец обер-камергер, явились лично освободить из заточения какого-то незначительного иностранца. Поэтому Иван Иванович Шувалов мог быть уверен, что этот случай в самое короткое время станет известен всему Петербургу и не только вызовет раздражение в английском посольстве, но и принесёт ему ещё популярность, так как народ инстинктивно не любил англичан, несмотря на то что правительства обеих стран находились в самых лучших отношениях и даже большая часть русской торговли была сосредоточена В английских руках.
Поручик Пассек поспешно возвратился в крепость, чтобы возвестить барону Ревентлову о его чудесном освобождении. Последний после двух беспокойных ночей сидел в каземате, погруженный в мрачную задумчивость. Наскоро рассказав ему все обстоятельства его освобождения, Пассек накинул ему на плечи его шубу и повёл молодого человека к выходу. Барон ломал себе голову, почему оба вельможи, фамилия которых была ему почти неизвестна, так заинтересовались его судьбой.
Приятные черты юного лица голштинского барона произвели, по-видимому, прекрасное впечатление на Ивана Ивановича Шувалова, и он обратился к нему по-французски:
— Я очень сожалею, что вам пришлось провести свою первую ночь в Петербурге в заключении. Императрице уже известны все обстоятельства, и она убеждена в вашей невиновности. Садитесь, пожалуйста, к нам! Мы сами отвезём вас в вашу гостиницу, и я надеюсь, — улыбнувшись, прибавил он, — что таким образом вы будете вполне удовлетворены за все перенесённые вами неприятности.
Молодой человек, ошеломлённый происшедшим, едва мог найти несколько слов для выражения своей благодарности и сел в сани.
Иван Иванович быстро послал прощальный привет, солдаты взяли на караул, поручик Пассек отдал честь, и сани помчались на противоположную сторону Невы.
Недалеко от гостиницы Евреинова им попались навстречу Завулон Хитрый и Брокдорф, направлявшиеся во дворец, чтобы пробраться через известный еврею потайной ход к великому князю.
Завулон при виде саней с сидевшими в них вельможами поклонился почти до земли и испуганно посмотрел им вслед.