— Одни? — прервал фельдмаршала Пассек. — Но кто же мне поручится, что под ковром, висящим на стене, никто не подсматривает за нами, что под полом нет подслушивающего уха? В такое смутное время, как переживаемое сейчас, любопытство особенно развивается; измена царит вокруг, и руки, дрожащие от нетерпения, стремятся приподнять завесу будущего.
— Зачем же вы прибыли сюда, если не хотите говорить? — воскликнул Апраксин. — Вы говорите, что у вас есть поручения ко мне, и вместе с тем колеблетесь сообщить их мне! Известно ли вам, что я могу заставить вас говорить?
— Ваше высокопревосходительство! Вы можете арестовать меня, — спокойно сказал Пассек, — и, быть может, — прибавил он с каким-то особенно проницательным и участливым взглядом, — вы были бы вправе поступить так; но заставить меня говорить вы не в силах, и сообщения, ожидаемые вами от меня, окажутся под арестом одновременно со мною самим.
Апраксина, казалось, убедили эти слова офицера, мужественную решимость и непреклонную твёрдость которого он знал отлично; он беспокойно прошёлся по комнате и затем, остановившись перед майором, произнёс:
— Следовательно, вы намерены скрыть от меня сообщения, которые вы, по вашим словам, имеете для меня?
— Вовсе нет, ваше высокопревосходительство! — возразил Пассек. — Напротив, я сгораю от нетерпения выполнить порученное мне и позволил себе лишь обратить ваше внимание на то, как опасно в такое время, как теперь, говорить о чём-либо, не приняв должных мер предосторожности. Моё поручение касается только вас одних, и для меня было бы очень неприятно, если бы мои слова услыхал кто-нибудь другой.
— В таком случае, — воскликнул Апраксин, к которому вновь вернулось всё его нетерпение, — весьма возможно, что обстоятельства требуют таких предосторожностей. Вы, вне сомнения, обдумывали по дороге сюда средство, при помощи которого вы могли бы сделать сообщения мне, не будучи подслушанным.
— Конечно, я сделал это, — подтвердил Пассек. — Так как, по старинной справедливой поговорке, все стены имеют уши или могут иметь таковые, то я считаю возможным сохранить в тайне разговор между двумя лицами лишь в том случае, если над их головами будет простираться небо и окружать их со всех сторон беспредельный горизонт. Мне очень жаль причинить вам неудобство, но я должен просить вас выехать со мной вместе за границу лагеря в поле настолько, чтобы ни одна живая душа не могла приблизиться к нам незамеченной, на достаточное для слуха расстояние. Только при таких условиях я буду говорить, и вы, ваше высокопревосходительство, легко убедитесь в том, что важность моего поручения вполне оправдывает принятие таких предосторожностей. Если — что кажется мне вполне естественным — вы найдёте эту поездку слишком тяжёлой для себя в такую бурную ночь, в таком случае прошу отложить нашу беседу на завтра; здесь для меня, конечно, найдётся какое-нибудь помещение, в котором я мог бы отдохнуть ночью.
— Нет, — воскликнул Апраксин, — нет, я не хочу ждать ни минуты!.. Уж слишком долго угнетает меня эта неизвестность. Из ваших мер предосторожности я вижу, что мы находимся в самом центре важного события, и в силу этого полагаю, что тут каждая минута замедления может оказаться роковой; было бы преступлением думать теперь о неудобствах ночной поездки, как бы она ни была неприятна, — прибавил он с тихим, полуподавленным вздохом, оглядывая свою массивную фигуру, размеры которой, казалось, ещё возросли со времени отъезда Пассека из армии.
После этого фельдмаршал прошёл в переднюю и приказал тотчас же оседлать своего могучего любимца коня, а также привести другую лошадь для майора.
— Смею я сделать ещё одно замечание вашему высокопревосходительству? — просил Пассек, когда фельдмаршал вернулся в комнату, в то время как на дворе послышался стук копыт выводимых из конюшни лошадей.
— Говорите! — воскликнул Апраксин. — В такую минуту, как настоящая, нельзя никому доверять; разнообразные интересы, находящиеся здесь в борьбе, ищут и находят изменников повсюду.
— Если вы, ваше высокопревосходительство, обладаете какими-нибудь важными и тайными документами, которые могут скомпрометировать вас самих или других лиц, подумайте о том, чтобы уберечь их от посторонних глаз; быть может, — прибавил майор, точно озарённый неожиданной мыслью, глядя на фельдмаршала странно-печальным и сочувственным взором, — вам следовало бы уничтожить их.
Апраксин, видимо, опешил от этих слов.
— Вы правы, правы опять, — произнёс он, — мне прямо стыдно, что я должен обучаться мерам предосторожности у вас, совсем ещё молодого человека. Уничтожить документы? — задумчиво прибавил он. — Нет, нет, это тоже может повлечь затруднения; приказ великого князя, — тихо сказал он про себя, — может послужить мне спасением и оправданием. — После короткого раздумья он подошёл к письменному столу, открыл ящик и вынул из него пакет бумаг с печатями. — Смотрите, — сказал он Пассеку, — вот всё, что могло бы навлечь неприятности на меня или других лиц. Вы правы: нет замка, достаточно надёжного для их защиты; я доверю эти документы лишь самому себе. — Он сунул довольно увесистый пакет во внутренний карман своего мундира и снова застегнул последний, после чего, вздыхая, произнёс: — О, я готов почти пожалеть, как жалел уже часто и раньше, что в мои руки досталось командование армией и что я не остался простым солдатом, каким был до этого... Все эти политические интриги, опутывающие мой мозг, вся эта игра втёмную, все эти секреты и тайны противны мне, чужды моей природе. Надеюсь, вы привезли с собой свет и выяснение всех таинственностей; а великая цель, — прибавил он почти про себя, — достойна того, чтобы ради неё можно было забыть на время свои склонности.
Фельдмаршал со вздохами и кряхтеньем надел свои походные сапоги. Его лицо от натуги налилось кровью, и ему потребовалось минуту передохнуть, перед тем как нацепить саблю. Двое ординарцев поддерживали его, пока он взлезал на свою лошадь при помощи скамейки; Пассек между тем легко вскочил в седло и занял своё место по левую руку фельдмаршала.
Апраксин не взял с собой свиты и поскакал галопом по дороге к Поневежу, причём маленькая лошадка майора с трудом поспевала за могучим конём фельдмаршала. На улицах горели походные костры, поле по обе стороны деревни было переполнено густыми толпами солдат.
У крайнего форпоста фельдмаршал запретил караулу впредь до его возвращения пропускать кого бы то ни было из лагеря по дороге, по которой он теперь ехал; затем он сдержал коня и медленно поехал по не освещённой уже кострами дороге.
Пассек по временам поглядывал на отступавшие в темноте огни, размеряя, казалось, расстояние, отделявшее их от него и фельдмаршала.
Через некоторое время Апраксин сдержал лошадь и произнёс:
— Я думаю, что условия, которых вы требовали для своих сообщений, выполнены: над нами висит небо, нас окружает тёмный горизонт, на котором еле видны огни лагеря.
— Совершенно справедливо, — сказал Пассек, — мы находимся теперь настолько далеко от людских ушей, что, я думаю, даже крик не будет услышан на таком расстоянии, следовательно, здесь я могу выполнить вверенное мне поручение.
— Живей в таком случае, живей! — воскликнул Апраксин. — Так как и знать мне это хочется, да и дело-то важное, да и чертовски мало удовольствия сидеть тут в седле, в темноте и тумане!
— Я не стану испытывать слишком долго ваше нетерпение, — сказал Пассек, — но прежде всего попрошу вас, — продолжал он серьёзным тоном, — не делать ни одного движения, не издать ни звука, когда я сделаю вам моё сообщение; в противном случае я буду вынужден самым неприятным для меня лично способом устранить малейшее препятствие к выполнению своего поручения.
Он повернул лошадь так, что очутился между фельдмаршалом и Поневежем, с быстротою мысли выхватил один из своих пистолетов и направил его на Апраксина.
— Вы с ума сошли? — воскликнул Апраксин, более удивлённый, чем испуганный, заставляя свою лошадь сделать скачок в сторону.
Но Пассек последовал его движению точно тень, и в следующее мгновение фельдмаршал, начинавший бояться, что имеет дело с сумасшедшим, снова увидел пред собой дуло пистолета.
— Ваше высокопревосходительство! — заговорил Пассек. — Я прошу не делать таких порывистых движений; даю вам честное слово, что при первом громко произнесённом вами слове, при первой же попытке убежать от меня моя пуля без всяких проволочек очутится в вашем лбу.
— Ей-ей, он с ума сошёл! — воскликнул Апраксин. — Как было неосторожно ехать с ним сюда ночью!
— В самом деле, — сказал Пассек, — это было неосторожно, и я имел честь сообщить вам, что вы, быть может, были бы вправе арестовать меня... Если бы вы сделали это, я не был бы в силах исполнить своё поручение и никто не мог бы упрекнуть меня за это; но теперь я нахожусь здесь, условия, поставленные мной, выполнены: ни одно ухо человеческое не услышит того, что я имею сказать вам; вы же сами не в силах дать знать об этом.