При этих словах, разом изменявших положение дел, по всему многочисленному собранию пронёсся как будто единственный вздох. Великий князь с крайним изумлением озирался вокруг; если бы перед ним ударила молния или вышел из пропасти призрак, в его чертах и фигуре не мог бы отразиться больший ужас, чем в этот момент. Екатерина Алексеевна на один миг изменилась в лице, однако сохранила полное спокойствие в движениях, и через несколько минут её черты осветились естественным выражением искренней радости; торопливо взяв великого князя под руку, скорее с целью поддержать его, чем для того чтобы опереться на него, она произнесла ясным, звучным голосом:
— Благодарим вас, милостивый государь, за такое высокорадостное известие! Выздоровление нашей дорогой тётки, всемилостивейшей государыни императрицы, доказывает снова, что Господь Бог хранит под Своей десницею Россию. Поручите обер-камергеру от нашего имени повергнуть к стопам её императорского величества наши самые искренние, самые сердечные поздравления. Завтра утром мы встретим её императорское величество при её возвращении.
Камергер императрицы поклонился и вышел, но, тогда как при его входе ему понадобилось с трудом прокладывать себе дорогу в густой толпе придворных, теперь пространство до дверей было почти свободно.
Опомнившись от изумления при известии о таком внезапном и неожиданном выздоровлении императрицы, некоторые из придворных, бывших в залах, начали тихо и незаметно подвигаться к выходу, чтобы исчезнуть; другие поспешили последовать их примеру. Через короткий промежуток времени это отступление двора, только что теснившегося вокруг великокняжеской четы, стало напоминать настоящее бегство. Когда же Екатерина Алексеевна, под предлогом, что она опирается на руку мужа, повела всё ещё остолбеневшего и всё ещё не бывшего в состоянии произнести ни слова великого князя в собственные его покои, в зале осталось очень немного лиц, чтобы проститься с ними, да и те, у кого хватало сдержанности и чувства приличия не присоединиться к общему бегству, поспешили как можно скорее уйти, едва только августейшие хозяева оставили зал. Мужчины и дамы придворного штата их императорских высочеств поспешно удалились, чтобы у себя в комнатах привести в порядок свои мысли и освоиться с такой внезапной гибелью всех своих надежд.
Екатерина Алексеевна увела своего супруга в его спальню, где он опустился на диван, словно уничтоженный; великий князь дрожал, как в лихорадочном ознобе, так что у него стучали зубы.
— Боже мой! — воскликнул он в полном отчаянии. — Боже мой, государыня выздоровела!.. Что с нами будет? Она узнает всё... Какое несчастие... Какое несчастие!..
— Соберитесь с духом! — сказала Екатерина Алексеевна, взглянув с глубоким презрением на супруга, поддавшегося такому жалкому малодушию. — Лягте в постель и выпейте горячего пунша, чтобы согреться. Постарайтесь уснуть, вам надо собраться с силами. Я же, со своей стороны, обдумаю, как нам лучше встретить немилость императрицы.
— Да, да, обдумайте это хорошенько! — воскликнул Пётр Фёдорович, хватая её руку, как будто отыскивая поддержку. — Обдумайте, ведь вы — женщина, как и сама императрица, и найдёте средство умиротворить её.
Екатерина Алексеевна позвонила, и, пока слуги укладывали в постель великого князя, который тихо стонал и дрожал в лихорадке, она вернулась в свои комнаты, готовая встретить опасность с гордо поднятой головой.
XLVII
На следующее утро состоялся с большою пышностью переезд императрицы из Царского Села в Петербург. Граф Иван Иванович Шувалов и доктор Бургав сидели в большой с зеркальными стёклами карете государыни, тогда как граф Алексей Григорьевич Разумовский в парадном фельдмаршальском мундире ехал верхом у дверцы. Конно-гренадёры сопровождали императорский экипаж, а густые толпы народа запрудили улицы, чтобы громкими кликами приветствовать выздоровевшую императрицу.
На крыльце Зимнего дворца собрался весь двор, во главе с великим князем и великою княгинею; митрополит и прочее духовенство также явились сюда для приёма императрицы. На внутреннем дворцовом дворе выстроились в качестве почётного караула лейб-кампанцы — особая собственная рота её величества — в блестящих мундирах из тёмно-зелёного сукна с красными лацканами и богатейшим золотым шитьём, тогда как за воротами на улице кирасиры и гвардейский Преображенский полк образовали шпалеры. Весь военный блеск, вся пышность двора и духовенства соединились здесь, под лучами ясного осеннего солнца, как будто императрица при новом появлении в своей столице должна была тотчас охватить одним взором всю роскошь и великолепие своего земного могущества, которое она только что рисковала потерять.
Великий князь был бледен; в его покрасневших глазах читалось изнеможение после беспокойной ночи, проведённой частью в мучительной бессоннице; Екатерина Алексеевна, напротив, казалась совершенно безмятежной, весёлой и улыбалась; её лицо выражало ту же радость по поводу выздоровления императрицы, какую старались выказать все собравшиеся сановники и придворные чины. Она как будто не замечала, что вокруг неё и её супруга образовался широкий, пустой полукруг и что те лица, на которые она взглядывала, тотчас потупляли взор в землю или без надобности углублялись в разговор со своими соседями, чтобы не дать великой княгине возможности заговорить с ними; как только солнце господствующего могущества снова поднялось высоко и ярко засияло на небе, никто не хотел навлечь на себя подозрения в том, что он хотя мельком поглядывал на восходящую утреннюю зарю будущего дня.
Пётр Фёдорович вздрогнул, когда раздавшиеся сначала вдалеке радостные клики народа стали всё больше и больше приближаться ко дворцу; когда наконец императорская карета медленно въехала во дворец, приветствуемая раскатистой барабанной дробью собственной роты императрицы, лицо князя помертвело; пошатываясь на ногах, он, казалось, едва мог держаться прямо и, словно отыскивая опору, взял под руку супругу.
Карета остановилась; граф Алексей Разумовский соскочил с лошади, чтобы распахнуть дверцу. Весь двор разразился восторженными кликами радости, лейб-кампанцы с громким «ура» потрясали в воздухе оружием, и Елизавета Петровна милостиво раскланивалась, высунув голову из экипажа, причём, однако, её глаза, гордо окидывая собрание, горели мрачным и грозным огнём. Она густо нарумянилась; её осанка казалась твёрдой и бодрой, но в то же время её лицо носило следы тяжёлого потрясения болезнью, и глубже прежнего бороздили её лоб и ввалившиеся щёки резкие морщины, налагая на них неизгладимую печать старости.
Екатерина Алексеевна поспешно спустилась со ступеней, увлекая за собою мужа, который следовал за нею почти машинально, словно в чаду. Великая княгиня протянула императрице руки, чтобы, отстранив графа Разумовского, помочь ей выйти из экипажа, и выразила громким, внятным голосом свою радость по поводу свидания со своей тёткой, тогда как Петру Фёдоровичу с трудом удалось пробормотать лишь несколько несвязных слов, причём он смотрел на императрицу так испуганно, с таким ужасом, точно видел в ней строгого, неумолимого судью, способного прочесть его мысли в самом глубоком тайнике души.
Елизавета Петровна мимолётно коснулась губами лба Екатерины Алексеевны и сказала своему племяннику холодным, сухим тоном, в котором сквозили сдержанный гнев и враждебная ирония:
— Господу Богу было ещё не угодно, чтобы мой народ лишился своей императрицы, которая думает только о величии России и в сердце которой нет места любви к иноземцам.
Пётр Фёдорович дрожал так сильно, что его кирасирская каска, которую он держал в руке, звякала, ударяясь о серебряные ножны палаша. Между тем Екатерина Алексеевна, целуя руки императрицы, воскликнула:
— Милостивый Господь хранит Россию, и я молю, чтобы Он не дал мне увидеть тот день, когда наша всемилостивейшая государыня императрица может быть утеряна для отечества.
Мимолётная насмешливая улыбка скользнула по губам Елизаветы Петровны. Она кивнула доктору Бургаву, вышедшему после неё из кареты, взяла его под руку и, поддерживаемая им, поднялась на ступени, не удостоив больше великокняжескую чету ни единым взглядом. Она низко поклонилась митрополиту, который встретил её торжественным благословением и приветствием, после чего с набожным усердием приложилась ко кресту, поданному ей преосвященным. Затем она последовала в большой тронный зал, где с важной холодностью приняла поздравления духовенства, сановников и иностранных послов, которых подводил к ней граф Бестужев; среди последних императрица с некоторым удивлением увидела графа Понятовского и остановила на нём взор, как будто напрасно стараясь припомнить что-то, чтобы объяснить себе его появление среди дипломатического корпуса.
Понятовский, видимо, заметил это и поспешил сказать:
— Считаю особенным счастьем для себя, что я имел честь ещё в тот день, раньше чем вы, ваше императорское величество, почувствовали себя дурно, быть представленным вам в качестве посла короля польского, моего всемилостивейшего государя, благодаря чему сегодня мне дозволено — даже одному из первых — убедиться в цветущем состоянии здоровья августейшего друга моего государя и тотчас сообщить эту желанную весть королю, который в своём тревожном участии требовал от меня ежедневных точных сообщений.
Императрица как будто припомнила; она приветливо нагнула голову, после чего, знаком руки отпустив двор, отвернулась в сторону, чтобы, снова опершись на руку врача, удалиться в свои внутренние покои, не удостоив ни единым словом, ни поклоном великого князя с супругой, которые проводили её до дверей.
В один миг обширный зал опустел. Никто не думал о том, чтобы, согласно этикету, проститься с наследником престола и его супругой; каждый боялся, как бы они не заговорили с ним. Бестужев также бесследно исчез после ухода императрицы, предоставив иностранным дипломатам и великокняжеской чете сказать ей краткое прощальное приветствие.
Через несколько времени Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна остались одни в громадном обширном покое; даже дежурные пажи и камергеры словно забыли об их присутствии и последовали за удаляющимся роем придворных. Только военные караулы стояли у дверей. Один граф Понятовский остался в зале и пошёл рядом с великокняжеской четой к дверям, которые вели в их покои, где Лев Нарышкин, камергер великого князя, и графиня Елизавета Воронцова ещё с одною статс-дамой великой княгини уже ожидали своих повелителей.
— Берегитесь, граф Понятовский, — сказал Пётр Фёдорович, боязливая неуверенность которого после ухода императрицы сменилась насмешливым, гневным ожесточением. — Берегитесь! Ваше положение при дворе моей тётки сделается невозможным, если вы по-прежнему станете помнить, что будущий император России может требовать соблюдения хотя простых правил вежливости.
Понятовский весело и беззаботно ответил:
— Я привык согласовать свои действия только со своими собственными мнениями и чувствами. Что мне нужно делать при здешнем дворе, в этом я не обязан отчётом никому, кроме моего всемилостивейшего государя, короля польского, а он, конечно, ни на одну минуту не забывает, что вашему императорскому высочеству предстоит со временем носить корону государства, с которым Польше суждено жить в тесной и искренней дружбе.
— Я никогда не забуду также, — ответил Пётр Фёдорович, пожимая руку графа, — что посол короля был сегодня единственным, у которого хватило духа выказать мне дружбу.