— Мария! Неужели правда — то, что ты говоришь? Это — твоё серьёзное решение? — воскликнул Бернгард, закрывая рукою глаза, как бы ослеплённый сильным светом.
— Да, это серьёзно, — произнесла она, — это — моя покорнейшая просьба к тебе, дорогой, верный друг моей юности. Ты знаешь тайну моей жизни; своей любящей, сильной рукой ты поддержишь меня, исцелишь мою разбитую душу и поведёшь к счастью и покою. Раньше, чем мы уйдём отсюда, прошу тебя, отец, ещё об одном: благослови нас и обвенчай здесь, в этой маленькой церкви, где так часто собирались все наши соотечественники для молитвы. Отныне мне хотелось бы принадлежать Бернгарду и вверить его честной, любящей душе свою дальнейшую судьбу.
Бернгард Вюрц не был в состоянии произнести ни одного слова; он молча поцеловал руку Марии, а она посмотрела на него с глубокой благодарностью и прошептала:
— Никогда я не забуду тебе этого! Пусть Бог вознаградит тебя за то, что ты поднимаешь цветок, растоптанный при дороге, тогда как в пышном расцвете он отворачивался от тебя.
— Дети, дети! — пробормотал старик, проводя дрожащими руками по лбу. — Я ничего не понимаю, как всё это случилось. Но если мы можем уйти из этой страны, где мне всегда было так холодно на сердце, и если вы оба сочетаетесь узами любви, я буду только благодарить Промысл Божий. Иди, дитя, во дворец! — продолжал он. — Проси великого князя, чтобы он отпустил нас на родину, а я исполню ваше желание и завтра же соединю вас навеки перед алтарём маленькой крепостной церкви. Для меня это будет также радостью и успокоением; в дальнем пути всё может случиться со старым человеком, и я буду счастлив сознанием, что моё дитя в надёжных руках и под хорошей защитой.
Он возложил руки на головы молодых людей, благословил их, а затем сел в кресло и открыл Библию, что делал во всех трудных случаях жизни, ища утешения и успокоения в неистощимом источнике подкрепления и обновления человеческой души.
Мария направилась в ораниенбаумский дворец в сопровождении двоюродного брата. Она шла, опираясь на его руку; деревья шумели над их головами, звёзды светили им. То, что они говорили, не был сладостный лепет влюблённых сердец; то были серьёзные, тяжёлые, порою грустные слова; но звёздное небо наполняло их души миром и надеждой на лучшее, светлое будущее, на прочное, мирное счастье.
XXXIX
Бернгард Вюрц и Мария явились в ораниенбаумский дворец пред самым ужином. Их впустили, так как молодой человек был в форме лесничего, а Марию знали многие придворные, несмотря на то что обитатели лесного домика жили очень обособленно и не соприкасались с прочими придворными служащими. Во дворце также знали, что голштинец-лесничий пользуется особым благоволением великого князя, и поэтому, несмотря на необычный поздний час, уступили настоятельному желанию Марии и решились доложить о ней великой княгине.
Екатерина Алексеевна отдыхала в своём кабинете. Чтобы избежать сырости осеннего вечера, в камине пылал лёгкий огонёк. Великая княгиня расположилась у камина в глубоком кресле, вытянув ноги на высокой шёлковой подушке, и в задумчивости следила за причудливыми огоньками. Выражение её лица казалось то счастливым, довольным, то озабоченным и беспокойным. Она думала о Понятовском, который хитростью долго боролся с врагами её любви, а теперь покорил их окончательно, так как даже самые сильные, самые могущественные в России люди не имели оружия против посланника союзного и дружественного короля, отношения которого имели особое значение и важность теперь, во время вражды с Пруссией. Она гордилась и была счастлива теми первыми проблесками могущества, засиявшими в тот день над её головою и наполнившими её душу странным чувством той ненасытной жажды, какую испытывает лев, когда, отведав однажды крови, он в опьянении забывает обо всем остальном. Ей представилось, как весь двор стремится сюда, в Ораниенбаум, и низко склоняются головы перед нею, а не перед другою властительницею, как то она видела прежде, занимая скромное место подле императрицы. Она почувствовала также свою власть над супругом, что давало ей надежду и в будущем держать бразды правления в своих руках. Самым же главным было то, что государственный канцлер, хитрейший и мудрейший человек, чьи расчёты всегда оказывались верными, явился сюда и дал ей в руки действительную власть, победоносную армию и вместе с тем решение будущего. В ярком пламени камина, казалось, отражалось её будущее, сияющее блеском владычество, не нуждавшееся уже ни в каких хитросплетениях.
Однако над всем этим блеском могущества, над всеми надеждами и мечтами о власти висел на шёлковой ниточке остро отточенный меч, который каждую минуту мог упасть и разрушить золотые сны. Кто мог поручиться, что болезнь императрицы действительно так серьёзна, как предполагал осторожный Бестужев? Узнать правду было почти невозможно: камергер великого князя был вечером послан в Царское Село узнать о состоянии здоровья императрицы и привёз ответ, что её величество хорошо спит и нуждается лишь в непродолжительном отдыхе, чтобы восстановить силы. Хотя было известно, что ответы будут всегда подобны полученному до тех пор, пока императрица будет ещё дышать, но всё же не исключалась возможность, что известие верно и что государыня снова встанет, полная сил и здоровья.
Екатерина Алексеевна содрогнулась при этой мысли.
Не столько страшил её гнев императрицы за приказ, отданный фельдмаршалу Апраксину, и за то внимание, какое двор оказывал наследнику, сколько то унижение, которому придётся подвергнуться из-за хотя бы даже кратковременного гнева императрицы. В особенности чувствительно показалось бы это теперь, после некоторых проблесков возможной власти; могильным холодом веяло при одной мысли о возможности такого исхода.
Все эти разнообразные ощущения и переходы от гордых надежд к ужасу и страху были внезапно прерваны докладом о приходе дочери лесничего и о настоятельной просьбе принять её по неотложному делу. Екатерина Алексеевна побледнела при одном упоминании этого имени.
В руках молодой девушки была её тайна, разоблачение которой могло погубить её. Правда, Мария выказывала всегда большую преданность — она явилась, чтобы спасти её; но всё же самолюбие великой княгини было больно задето, что есть на свете существо, которое одним своим словом в состоянии разрушить все взлелеянные ею надежды и навлечь серьёзную опасность. Давняя привычка вращаться в кругу себялюбивых членов двора её тётки подала великой княгине мысль, что молодая девушка пришла, быть может, затем, чтобы назначить плату за своё молчание. Однако как бы то ни было, она должна была выслушать её. Отличительной чертой характера великой княгини было стремление отважно идти каждой опасности навстречу и стараться выяснить всякое сомнение; поэтому она приказала впустить Марию, которая вошла во дворец одна, между тем как Бернгардт Вюрц остался ждать её на дворе.
Пытливо взглянула великая княгиня на входящую и поразилась её изменившемуся виду. Хотя выражение ужаса и отчаяния на лице Марии сменилось тихой, даже радостной покорностью, всё же её строгий вид и почти повелительный взгляд её больших глаз, обращённый в упор на великую княгиню, очень мало напоминал ту весёлую, кроткую девочку, какою Екатерина Алексеевна привыкла видеть её в домике лесничего.
— Что привело вас ко мне в такой поздний час? — спросила великая княгиня ласковым тоном. — Вы выказали мне так много преданности, — прибавила она, протягивая Марии свою руку, — что я считаю своею обязанностью принять вас во всякое время и по мере сил исполнить всякое ваше желание.
— Я пришла, — спокойно и серьёзно сказала Мария, — просить милостивого посредничества вашего императорского высочества перед вашим супругом, нашим всемилостивейшим герцогом.
— Говорите! — напряжённо сказала Екатерина Алексеевна. — Что в моей власти, всё будет исполнено.
— Один офицер передал нам сегодня приказ, — продолжала Мария, — что мой отец и я арестованы в нашем доме, а затем будем высланы в Голштинию.
— Ах, я знаю, знаю! — сказала Екатерина Алексеевна, как бы обрадовавшись, что молодая девушка затронула совершенно забытую ею тему. — Вы останетесь спокойно и невредимо в вашем доме до тех пор, пока не выздоровеет государыня; ну, а тогда великий князь найдёт возможность пояснить её императорскому величеству происшедшее недоразумение.
— Недоразумения никакого не произошло, — возразила Мария, печально качая головой, — и если её императорское величество выздоровеет, — да пошлёт ей это Бог! — то она подтвердит этот приказ, быть может, в ещё более суровой форме.
— Разве есть основание к тому? — спросила Екатерина Алексеевна почти испуганно. — Неужели ваш отец действительно совершил нечто такое, что заслуживает кары? Что вы знаете об этом? Говорите откровенно, мне вы можете довериться.
— Мой бедный отец, — сказала Мария, с грустной улыбкой качая головой, — ни в чём не повинен, но тот человек, который побудил государыню императрицу издать такой приказ, не успокоится, пока не достигнет своей цели; наушничеством и клеветой он постарается снова возбудить гнев императрицы... Он считает себя в праве мстить, — прибавила она совсем тихо. — Он будет неумолим в своей мести, потому что любовь, которая не умеет верить, исходит не от Неба, а от демонов. Вот поэтому-то я и пришла, ваше императорское высочество, просить вашей поддержки в моей усердной просьбе к великому князю, чтобы он завтра же отправил нас в Голштинию каким-либо путём, морем или сухопутьем. Скорее бы отсюда на нашу мирную, дорогую родину! Здесь проклятие витает в воздухе, здесь... — проговорила она дрожащим голосом, со страхом озираясь, как будто мрачные приведения окружали её, — здесь смерть протягивает ко мне свои когти, и я умоляю вас, ваше императорское высочество, ушлите нас отсюда как можно скорее!
— Хорошо! — сказала Екатерина Алексеевна после короткого раздумья. — Я прошу об этом великого князя и не сомневаюсь в его согласии. «Это хорошо, — прибавила она про себя, — на всякий случай это самое лучшее: если императрица выздоровеет, то неудовольствие будет устранено и никаких дальнейших объяснений не понадобится, если же нет, то такое положение вещей не может быть терпимо, и, удалив голштинцев, мы отнимем у наших врагов опасное орудие». Ваше желание будет исполнено, — продолжала она уже вслух, — и я надеюсь, что завтра же вы покинете эту страну, которую так мало любите и которая принесла вам так мало счастья.
— Благодарю, благодарю вас, ваше императорское высочество! — воскликнула Мария и схватила руку великой княгини, чтобы поцеловать её, но, едва прикоснувшись к ней губами, она тотчас же опустила руку, объятая мгновенным ужасом.
Великая княгиня посмотрела на девушку проницательным взглядом.
— Что с вами? — спросила она. — Что так волнует вас? Чему вы так испугались? Не может быть, чтобы опасность, пронёсшаяся над вашей головой в виде угрозы, так подействовала на вас, так изменила вас в короткое время. Вы были такая свеженькая, весёлая, теперь вы мрачны и сосредоточенны... Доверьтесь мне!.. Вы имеете право рассчитывать на мою благодарность и заступничество, и, если это в моей власти, я вам докажу, что не забываю преданности и награждаю за услуги.
Мария продолжала стоять молча, мрачно потупив взор.
Екатерина Алексеевна почувствовала некоторое беспокойство. Она усматривала здесь какую-то тайну, сущность которой была непонятна ей, и вместе с тем в этот момент она ни за что не хотела бы оставлять в руках этой девушки какую-нибудь тайну. Она ещё раз испытующе посмотрела на Марию, затем продолжала: