Екатерина Алексеевна насильно преодолела своё волнение.
— Пойдём, мой сын, — воскликнула она, взяв мальчика за руку, — пойдём! Её величество разрешает это... Покажи мне свои игры... Расскажи, что ты делал... У тебя тут славные штучки: вот звери, на которых ты будешь со временем охотиться в лесах, вот солдаты, — продолжала она, указывая на кукол, — из армии твоей августейшей бабушки; ты уже принадлежишь к ней и со временем поведёшь её к славе и победам.
— У меня тут картинки, — возразил ребёнок, причём его робкое, непроницаемое лицо немного повеселело, — прекрасные картинки; они лучше вот тех солдат, которые не могут маршировать, и зверей, которые не умеют бегать. Что же касается солдат, то мне нравятся больше маленькие мальчики, к которым я скоро сойду в сад, чтобы начать их учение. Они могут ходить сами собою, а мне остаётся только командовать ими, — о, я отлично знаю команду! Тогда как этих кукол мне приходится таскать самому с места на место. Но вот тут в книге, — с жаром продолжал ребёнок, подводя свою мать к столику и развёртывая книгу с картинками, — у меня есть все великие императоры и короли. У каждого из них множество войска, а всё-таки все они значат меньше, чем моя всемилостивейшая бабушка, и меньше, чем буду значить я сам, когда сделаюсь русским императором. Вот, — произнёс мальчик, раскрывая страницу в книге, на которой была представлена фигура в синей порфире, подбитой горностаем, с короной на голове и скипетром в руке, — это — король Франции, наш добрый друг, которому мы помогаем против вот этого злого английского короля, — прибавил он, перевёртывая страницу. — А тут немецкий император; здесь турецкий султан, которого мы выгоним со временем из Константинополя, принадлежащего нам. Но что всего прекраснее, — воскликнул Павел, открывая новую страницу, — так это мальтийский гроссмейстер... — Он указал на изображение мужчины в орденской одежде иоаннитов, облечённого в чёрную мантию с белым крестом. — Его подданные сплошь все рыцари, — продолжал великий князь с разгоревшимися глазами, — я хотел бы сделаться им со временем, и я стану до тех пор упрашивать мою всемилостивейшую бабушку, пока она не назначит меня мальтийским гроссмейстером.
— Что за мысль, дитя моё! — воскликнула императрица, испуганно осеняя себя крестом. — Что за мысль! Ведь это — еретик, изувер, который повинуется папе! Надо удалить эту картинку, — с досадой сказала Елизавета Петровна камеристке.
Малолетний великий князь покачал головой, как будто напрасно стараясь понять слова государыни.
— Я не стану никому повиноваться, когда сделаюсь гроссмейстером, — заметил он, восторженно любуясь картинкой, — и моя всемилостивейшая бабушка призовёт рыцарей сюда. Как должно быть славно щеголять в такой мантии и командовать одними рыцарями!
— Этот портрет надо вырезать из книги, — повторила императрица, шёпотом обращаясь к камеристке.
Екатерина Алексеевна смотрела на сына с грустной нежностью, подвела его к группе солдат и предложила ему рассказать ей, какая на них форма. Хотя взоры ребёнка с нетерпением возвращались порою к портрету гроссмейстера мальтийских рыцарей, однако он безошибочно называл полки, в форму которых были одеты куколки. Великая княгиня села на табурет и обняла мальчика за талию; её лицо сияло счастьем; она говорила о войсках, которые изображали маленькие фигуры, о животных, которыми забавлялся её сын, и, по-видимому, забыла всё окружающее, тогда как императрица прохаживалась взад и вперёд по комнате с едва скрываемым нетерпением.
Вдруг из сада послышалась дробь игрушечного барабана и малолетний великий князь насторожился.
— Ах! — воскликнул он, не помня себя от радости. — Моя маленькая рота в сборе! Я спущусь вниз и займусь её учением. Как там хорошо на свежем воздухе, как счастливы взрослые люди, которые могут быть всегда под зелёными деревьями, сколько душе угодно!
— Теперь мальчику следует немного подышать свежим воздухом, — сказала императрица, облегчённо вздыхая, — а нам пора удалиться.
Екатерина Алексеевна поднялась с глубоким вздохом.
— Итак, мы снова должны расстаться, дитя моё... Опять на целые недели... Станешь ли ты думать о своей маме? — спросила она, так крепко сжимая руку маленького Павла, что он боязливо отдёрнул её.
— Я всегда думаю о моей милостивой матушке, — ответил он, прислушиваясь к барабанной дроби в саду, тогда как камеристка надевала на него шёлковый плащ, — и я каждый вечер и каждое утро молюсь за неё там, пред иконой благоверного великого князя Александра Невского... Я молюсь за мою мать... и за моего отца. Почему отец никогда не приходит ко мне? — спросил он, немного помолчав и вопросительно открывая голубые глаза.
— Он придёт, он придёт, дитя моё, — нетерпеливо ответила императрица, — а теперь ступай, ступай вниз к твоей роте: позднее, когда солнышко спрячется за вершинами деревьев, для тебя будет слишком свежо.
Екатерина Алексеевна стояла, скрестив руки на груди: в ней, очевидно, происходила жестокая внутренняя борьба. Вдруг она бросилась к императрице, преклонила колено и обратила к ней с умоляющим видом лихорадочно разгоревшееся от невыносимой жары, залитое слезами лицо.
— О, ваше величество, — воскликнула великая княгиня таким голосом, который как будто рвался из глубины души, — выслушайте просьбу матери, которая согласна забыть всё на свете ради любви к своему ребёнку; требуйте от меня, чего вам угодно, требуйте, чтобы я отказалась от всякого счастья, от надежды в этой жизни, но отдайте мне моего сына!
Елизавета Петровна смотрела на неё холодно, с насмешливым изумлением, тогда как Павел Петрович, испуганный таким пылким порывом, робко искал защиты у камеристки.
— Я не понимаю вас, — сказала Елизавета Петровна. — Что значит эта бурная сцена? Надеюсь, вы убедились, что ребёнка здесь берегут.
— О, я благодарю ваше величество, — воскликнула Екатерина Алексеевна, — за вашу заботливость и уход за ним. Но существует одно, что незаменимо, — это биение сердца матери у груди ребёнка! О, прошу и заклинаю ваше величество всем, что свято на небе и на земле, заклинаю священной памятью вашей августейшей матери: отдайте мне моего сына... Я отрекусь от всего... от всего, ваше величество, чего может требовать от жизни горячее сердце, от всех мечтаний, от всех надежд... Все мои помыслы, все чувства будут сосредоточены на моём ребёнке... Я не хочу быть ничем, как только матерью. Доверьте лишь мне заботу о высочайшем и священнейшем даре Небес! Возвратите мне моего сына!
Лицо императрицы становилось всё холоднее и строже.
— Мне кажется, — ответила она, — что у вас нет недостатка в занятиях и что вы никогда не становитесь в тупик относительно того, чем наполнить каждое местечко в вашем сердце. Задача дальнейшего воспитания великого князя, которому со временем предстоит продолжить и совершить то великое, что было начато его предками, и пожалуй, — с едкой горечью прибавила Елизавета Петровна, — исправить то, что было упущено и испорчено ими, должна находиться в руках только одной императрицы. Прошу вас, ни слова более!.. Вы знаете, я не люблю сцен!.. Моя воля неизменна.
Екатерина Алексеевна встала; холодная, гордая улыбка появилась у неё на губах.
— Приказание вашего величества — закон в России, — промолвила она, — и если даже этот закон противоречит вечным законам природы, то я должна подчиниться ему и только молить Бога, чтобы Он никогда не был так немилосерд к императрице, как была она ко мне.
Сказав это, великая княгиня твёрдыми шагами подошла к сыну и протянула ему руку, которую тот робко и боязливо поднёс к губам. После того она низко поклонилась государыне и вышла вон.
Проходя по галерее, она отирала свой влажный лоб и тихонько говорила про себя, между тем как её прекрасные черты застыли в суровой неподвижности:
— Теперь они не имеют больше прав на меня, а я не имею больше никакой обязанности к ним; они попрали сердце матери; зато сердце женщины возьмёт своё, оно воспользуется своим правом на счастье жизни и на её наслаждения.
Дежурный камергер проводил великую княгиню до парадного крыльца. Когда она садилась здесь в свой экипаж, чтобы ехать обратно в Ораниенбаум, малолетний великий князь вытащил из ножен свою миниатюрную шпагу и, сопровождаемый камеристкой, вышел через потайную дверь за маленькую лестницу, которая вела в замкнутый сад. Здесь выстроилось во фронт около двадцати мальчиков, несколькими годами старше его высочества, одетых в форму Преображенского полка. При появлении царственного ребёнка барабанщик снова забил в барабан, мальчики взяли на караул и крикнули тонкими, звенящими голосами:
— Да здравствует наш батюшка, великий князь Павел Петрович!
Маленький августейший командир снял шляпу и, откинув за плечи полы своего шёлкового плаща, зашагал по фронту с такою горделивой осанкой, точно был самым могущественным из европейских монархов и производил смотр избранной части своих войск.