Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна приняли Апраксина в большом приёмном зале; великий князь был бледен и мрачно смотрел в землю; выражение горькой насмешки лежало на его лице.
— Едва ли я смогу пожелать вам счастья, ваше высокопревосходительство, в том походе, который вы предпринимаете, — сказал он, — трудно сражаться с прусским королём, ведь он непобедим.
— Никакого врага России я не считаю непобедимым, — возразил фельдмаршал, держась за рукоятку своего палаша, но в тоне его голоса не было той уверенности, какую выражали его слова.
Лицо великого князя покраснело от гнева, он враждебно взглянул на фельдмаршала и резко проговорил:
— Если бы я был императором, я не поставил бы славы России на такую карту; враги прусского короля были бы моими врагами и, — ещё резче прибавил он, — я жестоко отомстил бы тому, кто осмелился бы слишком близко подойти к этому великому государю!
Апраксин побледнел и тщетно искал, что ему ответить, но к нему быстро приблизилась великая княгиня и, протягивая ему руку, сказала:
— Чем грознее и опаснее противник, тем славнее победа; я надеюсь и убеждена, что вы, Степан Фёдорович, оправдаете доверие императрицы. Повиновение воле императрицы — порука будущности России; отечество несомненно будет вечно с благодарностью вспоминать ваши заслуги.
— Я не забуду милостивых слов вашего императорского высочества, — возразил Апраксин, склоняясь к руке великой княгини, между тем как Пётр Фёдорович, пожимая плечами, отошёл в сторону и стал насвистывать сквозь зубы дессауский марш.
Аудиенция была окончена, великий князь удалился так быстро, что фельдмаршал не успел и заикнуться о представлении своих офицеров; напротив, Екатерина Алексеевна с очаровательною любезностью приветствовала их и затем вышла ещё на открытый балкон дворца, чтобы оттуда ещё раз послать фельдмаршалу дружеский привет, когда его восторженными кликами напутствовал дворцовый караул.
— Хорошо, что кончились мои прощальные визиты, — буркнул Апраксин, сумрачно откидываясь на спинку коляски, — иначе я скорее согласился бы добровольно отправиться в Сибирь, чем принять это предательское командование. Пожалуй, не к чему было утруждать себя этими неудобными сапогами и тяжёлым палашом! — вздохнул он. — С одной стороны, старый хитрый Бестужев, советующий смотреть назад, с другой — императрица, требующая быстрой и решительной победы и, — с ужасом добавил он, — желающая возложить лавровый венок на мой гроб, с третьей, наконец, — великий князь, который грозит своей местью каждому врагу прусского короля. Да, генерал, командующий армией, действительно стоит у подножия Капитолия[108], но ведь рядом с последним находится грозная Тарпейская скала[109]!
Всё мрачнее делались его взоры, всё ниже склонялась его голова, когда он, окружённый ликующими офицерами, проезжал по петербургским улицам, где все встречные почтительно кланялись ему и посылали громкие пожелания счастья русскому оружию. В его доме всё было готово: экипажи, фургоны, походные кухни были запряжены, верховые лошади осёдланы, и целая свита прислуги, которая должна была сопровождать фельдмаршала и представляла собой целую маленькую армию, ожидала только приказа к отъезду.
Когда фельдмаршал вошёл в свой кабинет, где его уже ожидал лёгкий завтрак, к которому повар выбрал самое изысканное из своих запасов, пред тем как уложить их в дорогу, одетый уже по-дорожному камердинер доложил ему, что мадемуазель Нинет, мадемуазель Бланш, мадемуазель Доралин и мадемуазель Эме находятся в приёмной и непременно желают переговорить с «дорогим генералом».
— Бедные дурочки! — пожимая плечами, вздохнул Апраксин, наполняя изящный стаканчик искрящимся аликанте. — Они, значит, также уже слышали, что я уезжаю в армию, и пришли сказать мне своё последнее «прости». Да, — продолжал он, — они пожалеют меня, не скоро им найти такого щедрого друга... Впрочем, и я также буду жалеть их: они были прелестными бабочками, порхавшими вокруг моей главы и прогонявшими от меня все грустные мысли и заботы, и если они и не упускали случая собирать мёд, где бы они ни находили его, мне всё же доставлял удовольствие их радужный, прелестный, очаровательный вид. Бедные малютки будут плакать... Скажи им, — приказал он лакею, — что я приду потом проститься с ними, эти печальные прощальные сцены необходимо сделать возможно короче.
В соседней комнате раздались звонкие голоса, и не успели ещё замолкнуть последние слова Апраксина, как быстро растворилась дверь и в кабинете появились четыре молодые женщины, в новомодных причёсках и в роскошных костюмах, которые не скрывали, а ещё более выделяли их прекрасные фигуры. Но на их лицах вовсе не было печали, в глазах не видно было слёз, которые предполагал у них фельдмаршал.
— Какая чудесная новость! — воскликнула мадемуазель Нинет, молодая черноглазая дама, в ярко-красном вышитом золотом платье. — Какая чудесная новость! Наш славный, стройный друг отправляется в поход и увенчает лаврами своё чело!.. Пью за успех его оружия!
С этими словами она взяла стакан, который налил для себя фельдмаршал, и залпом выпила его.
— О, взгляните-ка на это оружие! — с громким смехом воскликнула мадемуазель Бланш, нежная блондинка с голубыми глазами, томно глядевшими из-под длинных ресниц. — Взгляните на этот палаш! Он так велик, что им можно было бы уложить какого-нибудь первобытного великана!.. Бьюсь об заклад, что вражеская армия так же не сможет устоять против этого меча-кладенца, как этот цыплёнок — против моего ножа.
И она схватила поджаристую, аппетитно пахнущую птичку, искусно разрезала и с аппетитом принялась уничтожать её.
— А я уверена, — раздался звонкий голосок мадемуазель Доралин, хорошенькой, маленькой брюнетки с ярко-красными, задорно смеющимися губками, — что наш знаменитый паладин этим мечом загонит всех своих врагов в самое море, чтобы обитатели солёной стихии с таким же аппетитом могли закусить ими, с каким я примусь за эту превосходную сою!
И она так же уселась за маленький столик, выжала лимон на слегка поджаренную рыбу и так же успешно принялась уничтожать её, как Бланш — цыплёнка...
— Как это хорошо, что он ещё не всё уложил и оставил нам чем подкрепиться! — сказала мадемуазель Эме, молодая женщина с роскошными формами, большими, блестящими глазами и на удивление прекрасными жемчужными зубами.
После этого она без лишних слов придвинула к себе все блюда, до каких она только могла дотянуться, и стала по очереди знакомиться с их содержимым, отправляя всё в свой рот.
— Но, милые дамы, — полусмеясь, полусердито воскликнул фельдмаршал, — если вы будете продолжать таким образом, то ведь мне ничего не останется! Я знаю ваш аппетит... Если бы я ожидал вас, я велел бы приготовить завтрак на восемь человек. Но кроме того, — серьёзно продолжал он, — с вашей стороны совсем нехорошо, что мысль о разлуке со мной у вас, неблагодарных, не только не вызывает сожаления, а, наоборот, веселит вас: я ожидал, по меньшей мере, что бы хоть немного будете опечалены и прольёте несколько слезинок обо мне... Но вы не знаете, что вы теряете: в Петербурге нет другого такого повара, который мог бы так готовить ужины, как мой...
— Терять! Разлука? — спросила мадемуазель Нинет, снова наполняя свой стакан аликанте. — Я ничего не понимаю здесь! Мы вовсе не намерены расставаться с нашим великодушным защитником, соединяющим в себе всю мифологию: лоб у него Юпитера, рот — Аполлона, рука и меч — Марса и живот — Силена[110], — поддразнивая, прибавила она, садясь на ручку кресла, в котором сидел Апраксин, и кладя розовые пальчики на его плечо.
— Ты — злая ведьма! — гневно воскликнул фельдмаршал, серьёзно рассердившись на её шутку. — Ия запрещаю тебе делать сравнения, роняющие уважение к твоему благодетелю.
Мадемуазель Нинет склонилась к фельдмаршалу, прикоснулась губами к его лицу и покорным тоном, но с лукавым взором ответила ему:
— Я прошу прощения, но ведь моему разгневанному Юпитеру известно, что на самых благоухающих розах бывают самые колючие шипы.
— Нинет права, — воскликнула мадемуазель Доралин, переворачивая рыбу на другую сторону, — мы вовсе не думаем расставаться с нашим великодушным другом и его прекрасными ужинами; действительно мы знаем разные кухни в Петербурге, но лучшей, чем у нашего покровителя, нет.
— Ах, вы не верите? — качая головой, укорил фельдмаршал. — Но я на этот раз действительно серьёзно отправляюсь в действующую армию, на войну.
Он вздохнул, так как разнообразные разговоры это" го утра снова вспомнились ему; с затуманившимся взором он придвинул к себе блюдо, на котором лежали крохотные жаворонки, начиненные мелко нарубленными трюфелями и тушенные в мадере и масле; это блюдо было его собственным изобретением, и он тщательно охранял его от угрожающего аппетита своих дам.
[108] Капитолий — один из холмов, на которых был расположен Древний Рим. С древнейших времен Капитолий был центром религиозного культа; здесь находился капитолийский храм, в котором иногда происходили заседания сената, а на площади перед ним — народные собрания. (Примеч. ред.)
[109] С юго-западного обрывистого склона Капитолия — Тарпейской скалы — сбрасывали преступников. (Примеч. ред.)
[110] Силен — демон, сын Гермеса. Древние представляли его в виде постоянно пьяного, веселого, добродушного лысого старика, толстого, как бочка или винный мех, с которым он никогда не расставался. (Примеч. ред.)