Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Грушенька слегка кривила душой. В голове у нее тогда и впрямь помутилось, но помнила она все. Особенно – те Лизины слова, после которых муть в голове превратилась в крутой кипяток:

– …Думаешь, хозяин бумаг не хватится? За воровство на каторгу пойдешь! А обо мне – только заикнись. Да и кто поверит…

Софи она об этом не сказала. Потому что в разгаре своей судорожной исповеди подумала внезапно и отчетливо: а вдруг и не было их вовсе, этих слов? Вдруг ей, Грушеньке, только показалось – с кипятком-то в голове! – что Лиза их произнесла? Или… или, вернее – что она их может произнести.

Такого прямого вопроса она себе еще не задавала. Да и сейчас не решилась. Понеслась было дальше… и споткнулась на слове. О том, что случилось потом, говорить было невозможно.

Как трещал и рвался под широким лезвием туго натянутый лиф Лизиного платья. Как сразу запахло кровью – куда сильнее, чем ванилью и ваксой. Лиза, конечно, не ожидала, что безответная Лаура на нее набросится – растерялась, упустила момент!

Что бы ей хоть чуть раньше опомниться!..

Ох, нет. Тогда она, Грушенька, сейчас была бы точно на каторге.

Она замолчала, тяжело переводя дыхание. Подняла голову. Хотела посмотреть на Софи, но побоялась. Софи молчала. Чего ждала, спрашивается? Чтобы Грушенька отступила от двери, дала ей пройти? И – ни слова в утешение?!

Не за что ей меня утешать, беззвучным шепотом сказала себе Грушенька. Я ни в чем ее не убедила. Она по-прежнему считает меня мокрицей. Даже хуже: ядовитой мокрицей, которая убивает.

Ну, и ладно. Она ведь Грише ничего не расскажет. Она и впрямь – такая же! И, значит, сейчас она просто уйдет.

И можно будет жить дальше.

Молодой, проворно вихляющий упругим задом секретарь принес на подносе ежедневную почту, которую, по его мнению, следовало просмотреть начальнику. Густав Карлович лениво пошебуршил лежащие перед ним конверты и вскрытые пакеты, погладил подушечкой пальца случайно уцелевшую половинку сургучной печати. Все отправления, естественно, были казенными. Кто ж мне еще напишет? – с умильной, девичьей или стариковской жалостью к себе подумал Кусмауль.

Внезапно, словно в ответ на идиотское сетование (Кто ж, действительно, будет слать личные письма на адрес полицейского управления?!), его внимание привлекло письмо, почти затерявшееся между двумя пачками сероватых казенных бланков. Подчерк был не знаком, но письмо явно было частным и адресовано «господину Кусмаулю, лично».

Кусмауль взял нож и, сознательно не торопясь, вскрыл письмо.

Густав Карлович отложил письмо и пальцем покачал весы, которые держала в руках бронзовая фигурка Фемиды.

Что ж…Несчастную женщину можно понять. Ее положение двусмысленно и ужасно. Единственный сын… И надо же – женился на этой странной Софи. После всего… Что их всех так влечет к ней? Худа, резка в движениях, не особенно красива. И вовсе не утонченна… Да, ему-то этого ни с какой стороны не понять. А вот поди ж ты… С другой стороны, Мария Симеоновна произвела на него впечатление особы решительной и приятной. Надо бы ей помочь…

Все эти рассуждения не имели ровно никакого значения и представляли собой всего лишь игру. Вроде как самому с собой играть «в пьяницу». Впрочем, в карты и другие азартные игры Густав Карлович не играл никогда. Лишь изредка, чтобы упорядочить мысли, раскладывал пасьянс.

Чего лукавить? Он был рад этому письму, и уже знал, что поедет в Гостицы. Ему уж давно хотелось еще раз повидать семейство добродушного Модеста Алексеевича, погреться у этого семейного очага, воображая что он принадлежит ему самому, выпить крепкого чаю на веранде…

Письмо – удобный, замечательный предлог. Еще одно подтверждение тому, что Провидение на его, Густава Карловича, стороне. Разумеется, он поедет.

Глава 47

В которой читатель знакомится со всей историей так, как ее представил обитателям и гостям Гостиц полицейский следователь Густав Карлович Кусмауль

– Прямо и не знаю, как соблюсти…

Густав Карлович откашлялся и со значением взглянул на Марию Симеоновну, которую отчего-то безоговорочно признавал за духовного лидера собравшихся.

– Пожалуйте, расскажите, – тут же попросила Мария Симеоновна. – Будьте уверены, дальше нашего круга это никуда не пойдет. Здесь все соседи, люди издавна близкие, можно сказать, кровно заинтересованные в сохранении любых тайн…

Древний старик, словно очнувшись от дремы, согласно закивал головой и что-то неразборчиво пробормотал. Наталия Андреевна, дотянувшись, успокаивающе погладила его по плечу.

«Кто он им? Сосед? Родственник? – недоумевал Кусмауль. – Или тут в имении живет, в приживалах? Нет, непохоже, когда представляли, вроде получилось, что живет неподалеку, отдельно. Как же он догадался и сумел прибыть к разговору? Случайно?»

– Ладно, слушайте! – решился Густав Карлович еще прежде, но хотелось, чтобы попросили, поубеждали, поуламывали. Детскость это или уж дряхлость ума подступающая – желание почувствовать, подчеркнуть, доказать себе и другим свою значимость, нужность, да только кто ж этому не подвержен? – Однако должен сразу всех предупредить, начинать придется задолго до наших дней. Временем мы, как я понимаю, располагаем? –

Собравшиеся дружно закивали. Аннет раздраженным жестом подозвала няньку и буквально всунула ей в руки раскапризничавшегося Николашу. Нянька ушла, оглядываясь через плечо. На освободившееся на коленях Аннет место тут же вспрыгнула кошка и молодая женщина принялась рассеяно поглаживать шелковистую шерстку зверька.

– Итак. Началась вся эта история году приблизительно в 1853… В это время некая петербургская дворянка, назовем ее госпожой N, вдовела уже четвертый год. Была она достаточно богата, знатна, хороша собой, и, что для нас особенно важно, крайне, я бы даже сказал преступно, молода для вдовы. И богатство и знатность достались ей лишь вместе с замужеством. Детство ее прошло не в нищете, но в атмосфере вполне скромного достатка. Семья была самая простая, с Охты, с чухонскими и немецкими корнями, и из родной среды она вынесла отменное здоровье, любовь к порядку и расчету, чистоплотность и обычай запросто и с удовольствием общаться с людьми самых разных сословий. Покойный муж, вельможа, служивший еще Александру 1, был старше ее на 42 года, однако до своей смерти сумел подарить госпоже N очаровательного сына и переписать на нее большую часть своих имений и доходов. Последнее вызвало бешеную, но бессильную ярость двух его дочерей от первого брака – весьма уже зрелых дам, которые оказались едва ли не в два раза старше своей внезапно образовавшейся мачехи. К чести госпожи N надо сказать, что она окружила последние годы достойного старичка заботой и своим неусыпным вниманием. Кроме того, для дамы своего круга, она очень много времени уделяла сыну и буквально проводила с ним каждую свободную минуту. Впрочем, ребенок действительно рос красивым и чрезвычайно смышленым, так, что даже удивлял наблюдавших его окружающих. В четыре с небольшим года он уж умел читать по-русски и по-немецки, решал простые примеры по арифметике и декламировал длинные оды на обоих языках. Так что решение нашего вельможи касательно изменения завещания в пользу юной жены и сына выглядело вполне обоснованным для всех, кроме уже упомянутых дочерей и их родни.

После смерти своего первого супруга наша госпожа N осталась наедине с деньгами, сыном и ненавистью падчериц, которые всячески чернили ее где только могли. Было ей об эту пору 22 года. Сначала она не выезжала из-за траура, а потом из-за того, что не могла найти для себя круга. Сами понимаете, что молодая, здоровая женщина никоим образом не могла окончательно похоронить себя в таких годах. Несмотря на обретенное материнство, она, из-за более чем преклонного возраста покойного мужа, осталась наедине с совершенно неразбуженной чувственностью, которая теперь, четыре года спустя, властно требовала своего. Завести любовника в кругу своего мужа и падчериц госпожа N покуда не решалась, да, сказать по чести, она туда и не особенно стремилась, так как там присущая ей чухонская неловкость и недостаточная образованность всячески и немедленно выставлялись недоброжелателями напоказ. Ее обычными собеседниками и наперсниками в это время стали молодые домашние слуги, гувернантки и гувернеры сына, а так же различного рода приживалки и проходимцы, которые всегда слетаются на людскую неуверенность в себе, как мухи на мед. Понятно, что среди этого круга отыскались и те, кто согласен был согреть своим теплом опустевшую супружескую постель. Сама будучи крупной и статной (после родов все эти характеристики претерпели понятное природное усиление), наша госпожа N категорически предпочитала высоких и могучих сложением мужчин. Особи утонченного и аристократического облика казались ей попросту хлипкими и болезными. Особенное ее внимание привлекали ломовые извозчики, среди которых, как вы все знаете, попадаются просто удивительные экземпляры человеческой породы.

Один из таких экземпляров, по имени Ефим Сазонов, был даже взят ею в домашние кучеры, чтобы всегда иметь его поблизости от себя. Судя по отзывам немногих помнящих его людей, Ефим был человеком замкнутым, неумным, но крайне чувствительным к обиде и несправедливости, нанесенной как ему самому, так и другим, пусть даже самым незначительным тварям. Так, он крайне долго помнил любую, даже самую пустяковую ссору с товарищами и никогда не бил своих лошадей, жалея их, что среди ломовых извозчиков кажется просто-таки болезненным исключением. Зимой, задавая корму лошадям, он всегда бросал горсть овса мерзнущим воробьям, и, не входя в храмы, всегда подавал по копейке сидящим на паперти нищим.