Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Откуда у тебя эти шрамы. Ведь я почти ничего не знаю о тебе. А они как летопись на твоем теле. Я буду по ним писать твою жизнь… Вот, например, этот… – Софи наклонилась к Туманову и осторожно поцеловала тонкий, почти незаметный шрам, пересекающий грудь мужчины вблизи правого соска. – Это явно было очень давно…

– Да, – согласился Туманов. – Я расскажу, если ты еще поцелуешь… Вот так… Еще!.. Ладно, хватит, иначе я… Слушай. Это я еще совсем мальцом был. Лет семь мне исполнилось. Я тогда работал трубочистом…

– Разве такие маленькие работают?! – изумилась Софи.

– Так большие же в трубу и не пролезут, – не понял вопроса Туманов. – Иные лет до одиннадцати могут, а я, видишь, крупный был… Самое выгодное дело получалось, если от конторы в порту нанимали. Пароходные котлы чистить. Там платили сразу и, считай, по-честному. Но это мне редко удавалось, потому что за других ребят мамки приказчика просили, подарки ему совали… За меня некому было… И вот… Я больше в городе трубы чистил. Ну, и рос, конечно, помаленьку. И как-то раз – застрял намертво…

– Как застрял? – ахнула Софи.

– Ну, так… Ни туда, и ни сюда. Испугался, помню, страшно. В порту, там все срочно, так, ежели чего, ведро масла наготове держали. Выльют в трубу, мальчишечка скользким станет, и вылезет наружу-то. Хотя и там ходила среди ребятишек страшная история, как одного мальчишку вытащить не смогли, корабль спешил, так заживо и сожгли… Правда уж, нет, – не знаю… Ну вот. А за нами никто и не следил почти… И я, считай, дите совсем, как представил себе, что вот, тут меня все и позабудут, а я в этой трубе так и помру, и косточки мои сгниют, и все такое… Завопил от страха, да ка-ак рванусь! Выскочил, конечно, но там то ли гвоздь какой вылез, то ли штырь, то ли проволоки кусок… Вот и располосовался… Кровищи, помню, было море, но мне уж не страшно, потому что – живой, вылез. Рубашку потом жалел…

– Ми-ишка, маленький, бедный… – Софи, склонившись, целовала почти незаметный рубец.

– Я – маленький? – удивился Туманов и тут же зажмурился от удовольствия. – Еще жалей, еще…

С той поры Софи и слушала рассказы Туманова, связанные с теми или иными отметинами, которые девушка находила на его теле. Михаил, видимо, совершенно не представлял себе, какое впечатление они (и рассказы, и отметины) на нее производят. Он, со своей стороны, старался рассказывать весело и в каждой истории находить что-то смешное. Полагал, что ему это удается, потому что Софи, прежде чем уткнуться лицом в очередной из его шрамов, бледно улыбалась в ответ. На самом же деле Софи была потрясена постепенно разворачивающейся перед нею историей жизни Михаила. То, что Туманов вышел из самых низов, она знала изначально. И что ж с того? Сама она по рождению принадлежала к высшему классу общества, но вовсе не росла под оранжерейным колпаком (об этом сперва позаботился Павел Петрович, а впоследствии – живость и авантюрность характера самой Софи). Скука, нужда и беспросветность жизни крестьян, приисковых и иных рабочих вовсе не были для нее пустой фразой. Правда, в отличие от Оли Камышевой и ее друзей, она видела в этой жизни и праздники, и счастье, и маленькие теплые радости… Но жизнь Туманова ни с какой стороны нельзя было назвать скучной. Он просто был не похож ни на кого.

… – О, это я уже совсем взрослым парнем был… Тебе понравится, потому что можно сказать, романтическая история… – весело начал Михаил, прижав теплую ладонь Софи к своему плечу. – Работал я тогда на рынке «поднатчиком» при одном цыгане и как-то раз вступился за молодую и пригожую «цапку»…

– «Поднатчиком»? «Цапку»? – растерянно переспросила Софи. – Погоди, объясни с начала, я ничего не понимаю.

– Хорошо, сначала. На Лиговке, у Обводного канала, рядом с Каменным мостом, на площади и нынче лошадьми торгуют. И тогда торговали. Я сперва там поднеси-подай ошивался, а после меня взял к себе один цыган-барышник. Он же и в лошадях разбираться научил. Лет-то мне было немного, а росту большого, и голос зычный. Задача «поднатчика» на первый взгляд самая простая – хвалить или охаивать лошадь, в зависимости от сделки. Но тоже – искусство. Когда подходил покупатель, я как бы прогуливался мимо, и вдруг замирал, словно ошеломился красотой и статями лошадки. Потом начинал указывать на всякие, в том числе несуществующие ее достоинства. Цыган платил мне с каждой удачной сделки, и я тут же бежал в трактир. Я тогда еще рос, и мне все время страшно хотелось жрать… Ну вот. А когда покупал сам барышник, я должен был незаметно ударить лошадь по ноге (несильно, чтоб не повредить), и потом завопить – «да она же хромает!», или незаметно плеснуть на бок вареного масла: «Да у твоей лошади парша!» Понятно? Там же, на той же площади торговали, да и сейчас наверняка торгуют сеном. Пригородные крестьяне привозили его возами. Воз огромный, сено свешивается со всех сторон. И вот уже на подъезде к площади к возу подбегают «цапки». «Цапки» – молодые девки или бабы, подбегали к возу со стороны, противоположной той, с которой шел возчик и вырывали клочья сена, набивая ими свои мешки. За день они набирали несколько мешков, а потом продавали их извозчикам-одиночкам. Мне «цапки» нравились. Все они были ловкие, разухабистые, молодые, за словом в карман не лезли. У многих были маленькие дети, которых они тянули без отцов. «Цапки», в свою очередь, привечали меня…

«Каким образом?» – хотела было спросить Софи, но не стала. Зачем, когда и так ясно?

– Понятно, что если возчик замечал воровство, руганью дело ограничивалось не всегда, – продолжал Михаил. – И вот однажды я бежал с выручкой в трактир, и увидел, как мужик-крестьянин шел сзади воза, заметил знакомую мне «цапку» и огрел ее ременным кнутом прямо по лицу. Девка, отчаянно ругаясь и утирая кровь, осела на землю. Я с воплем: «Что ж ты, скотина, делаешь?!» – бросился на мужика. Не тут-то было! Он потому и шел сзади, что сбоку вел воз его почти взрослый сын. Оба мужика накинулись на меня и, как я понимаю, выместили на мне всю свою многолетнюю злобу на «цапок», расхищавших их добро. Били кулаками, ногами, кнутом… от кнута и отметина осталась… – Софи почувствовала, как дрожит нижняя губа и прижала ее пальцем. – И что ж ты думаешь – «цапки»?! – весело закончил Михаил. – Ха-ха! Пока мужики увлеклись, меня мутузя, они у них полвоза сена растащили. А потом с визгом – мне на помощь. Царапались, волосья драли. Мужики-то едва ноги унесли… После «цапка», за которую я вступился, меня целый день выхаживала, да и потом, пока я на рынке ошивался, все лепешками домашними угощала…

Поздними вечерами Софи читала Туманову вслух. Он слушал, занавесив лицо непонятными ей раздумьями, и почти никогда сразу не откликался на события, происходящие в романах. Иногда много после ронял ту или иную реплику, имеющую отношение к делу.

– Может, не стоит, Миша? – спрашивала Софи.

– Нет, нет, читай! – Туманов упрямо мотал кудлатой головой. – Я слышу все. И большую часть понять могу. Что тебе еще?

– Я привыкла обсуждать книги, которые читаю. С друзьями, с подругами…

– Прости, это я не могу. Слова к словам. Зачем? Как на сало масло намазывать. Хлеб нужен.

– Что ж хлеб?

– Вот, краюшка! – Туманов весело стучал себя по широкому лбу. – Каждому в обиход положено. А уж кому какая досталась – не обессудь!

Просторную, в семь комнат квартиру на Пантелеймоновской редко посещали гости. Чаще других приходила Дуня Водовозова. Софи сперва хвалилась перед ней обширностью комнат и дорогим убранством. Дуня прилично случаю ахала, охала и закатывала глаза, но при этом ее серьезное, слегка квадратное лицо не выражало ни одного из потребных Софи чувств. Потом Дуня долго пила чай, рассказывала о здоровье матушки и событиях в больнице. После знакомства с коммуной она стала бывать там, и неожиданно для всех сошлась со студентом-естественником Семеном. Они вместе ставили какие-то опыты на лягушках, и подолгу беседовали о математической статистике, как о единственном корректном методе разрешения естественно-научных и социологических задач. Дуня пыталась пересказывать Софи содержание их бесед и изысканий, но каждый раз натыкалась на непонимание и скуку. Туманов, напротив, слушал девушку с интересом и даже порою задавал ей уместные вопросы. Софи в такие моменты чувствовала себя лишней, хмурилась и уходила в спальню, сказавшись больной. Ее провожали сочувственными пожеланиями, но разговор с ее уходом не прерывался, и Дунино монотонное «бу-бу-бу» еще долго слышалось из гостиной. Потом Туманов самолично отвозил Дуню домой, сдавал на руки матушке и возвращался далеко за полночь. Софи не спала, дожидаясь его возвращения, но всегда притворялась спящей, едва он заглядывал в спальню. Туманов ни разу не усомнился в действительности ее глубокого сна, и ночевал в таких случаях в кабинете на диване. «Чтоб тебя не беспокоить», – пояснял он наутро или уж вечером, возвращаясь на Пантелеймоновскую после делового дня.

Иногда приходил Иосиф Нелетяга, много и жадно ел, вел с Тумановым какие-то смутные, тревожно-иронические беседы о религии, человеке и смысле человеческого существования. Софи казалось, что каждый раз они спорят об одном и том же, но суть этого «одного» постоянно от нее ускользала. Из Тумановских знакомых она предпочла бы видеть в своей гостиной Иннокентия Порфирьевича, как человека понятного и милого ей, и как-то сказала об этом Туманову. Михаил молча пожал плечами, но, видимо, отдал соответствующие распоряжения, потому что в следующий раз Нелетяга явился в сопровождении человечка-лисы. Из этакого сочетания, как и ожидалось, ничего хорошего не произошло. Неизменно побуждаемый к красноречию духовным происхождением управляющего (и что ему до этого?! – недоумевала Софи), Иосиф еще во время первого блюда завел разговор о религии. Иннокентий Порфирьевич напрягся и перестал есть. Софи пыталась перевести беседу в другое русло, но затронутую Нелетягой тему неожиданно поддержал Туманов.

– Вы знаете, друзья, я легко могу представить себе ад, – сказал он. – Но как ни силюсь, не могу вообразить рай. Я не говорю сейчас о религиозных догмах. Рай, как место, где мне было бы хорошо. Представьте, ведь это страшно, не правда ли? Человек, лишенный рая даже в воображении…

– Ты абсолютно прав, мой герцог, – меланхолически протянул Нелетяга, наматывая на вилку длинный пласт полупрозрачной севрюжины и обмакивая ее в хрен. – По всей вероятности, церковникам следует уже пересмотреть концепцию рая, как места вечного блаженства и ничегонеделания. Слишком много нынче людей, основная проблема которых в том, что они просто не знают, чем себя занять и ради чего жить. Может быть, попам следовало бы выдвинуть следующую, эволюционно продвинутую программу: рай – это место, где каждый находит свое дело и свою судьбу.

– Разве служения Господу Нашему не достаточно для удовлетворения ваших амбиций? – сквозь зубы поинтересовался Иннокентий Порфирьевич, едва маскируя гримасу отвращения, которая возникала у него на лице всякий раз, когда его взгляд, пусть даже совершенно случайным образом, падал на Нелетягу.

– Целую вечность сидеть в райском саду, играть на арфе и воспевать славословия Богу? И даже без возможности удавиться с тоски? Увольте! И чем, позвольте спросить, это отличается от «служения народу», служения науке, истине и т. д.? Этот народ, эту науку по крайней мере можно увидеть здесь, можно хотя бы вообразить себе результаты своих трудов…

– Все сущее есть проявление неисчислимых благодатей Творца… К их числу относятся и науки…

– Теория господина Дарвина – это благодать Творца?! Я в восторге от вас, Иннокентий! Жаль, что вы предвзяты ко мне и тем многообразным возможностям любви, которыми наделил нас Господь. Поэтому вы никогда не сможете в полной мере и по достоинству оценить мою к вам искреннюю привязанность…

– Тьфу на тебя! – не удержался Иннокентий Порфирьевич, покраснел и вскочил, вращая глазами.