Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 12. Ксения

Вообще-то я происхожу из тех людей, которые воспринимают мир через подробности. Желтый лист на черном асфальте, капля воды на острие осоки, паук, плетущий паутину в открытой форточке, и прочие подобные вещи играли большую роль в моем детстве и юности. Я до сих пор отчетливо помню забавно-злобную физиономию, которую видела в старой сплющенной банке из-под гуталина, набитой песком. Банка принадлежала мне лично, но использовалась всем петроградским двором в качестве битки для игры в классики (в те годы в классики играли много, и практически весь ровный асфальт был расчерчен на квадраты. Причем играли не только девочки, но и мальчики). В моем тогдашнем мире было очень мало вещей. Подробности с лихвой восполняли их.

С тех пор вещи вокруг размножились почти нестерпимо. Они многословно и навязчиво рассказывают о себе по всем возможным каналам, и заткнуть уши получается не всегда. Сегодняшний мир вещей и подробностей утомляет меня. Иногда мне хочется обменять его на пачку отретушированных черно-белых фотографий, которые никуда не торопясь перелистывает невидимая рука.

Я чувствую течение времени, потому что почти никогда никуда не спешу. Оно вполне ощутимо течет через меня и иногда я даже слышу вкрадчивое шуршание его потока, похожее на шелест старых газет. Время дружелюбно ко мне и у меня всегда было его очень много. В молодости неизвестно откуда берущийся избыток свободного времени слегка тревожил меня, потому что все вокруг куда-то торопились и ничего не успевали. Мне казалось, что я, возможно, не участвую в чем-то важном. Я удивлялась тому, что в упор этого важного не вижу, и даже пыталась справляться об упущенном у окружающих. Окружающие, не особенно вдумываясь в суть моего запроса, как всегда куда-то спешили и молча крутили пальцем у виска. Теперь эта же особенность мне, пожалуй, нравится. Она позволяет слышать время. Тех из моих сверстников, кто проживет долго и не впадет при этом в маразм, будут когда-нибудь называть людьми, помнящими эпоху социализма. Лет через тридцать кто-нибудь из них напишет воспоминания, сухие и знаковые, как стариковская кожа и печенье «Мария». Потом, уже после смерти автора, какой-нибудь средних лет исследователь проанализирует их с точки зрения других источников, структурной лингвистики и герменевтики, и круг замкнется.

Тем временем в нашей квартире происходило много довольно важных по сути событий, но все они, как всегда, проходили как-то мимо меня. Единственным заметным изменением в моем быту стало то, что я совсем перестала читать коридорные детективы. Даже просто проходя мимо полок с разноцветными корешками, я испытывала какое-то вполне физиологическое чувство, напоминающее озноб, который очередной раз убеждал меня в том, что любая книга – весьма мощный энергетический субстрат. Дашка в эти дни, напротив, почти не выпускала книжки из рук и все время держала ее полураскрытой, как будто бы надеялась в случае чего спрятаться между страниц.

Откуда-то из Пензенской области приехала на похороны единственная Зоина родня – все та же огромная тетка Зина, которая когда-то спала в нашей ванной на полосатом матрасе. По утрам она мазала губы лиловой помадой и все время что-то бормотала себе под нос. На обед себе и детям варила кашу с салом и овощами. Машка и Кира, стоически примирившись со всем, ели ее стряпню, более всего напоминавшую хряпу для поросенка (так, как я ее себе представляла по русской классической литературе), а Кирилл отказывался и питался вообще неизвестно как, где и чем. Иногда, кажется, его подкармливал консервами Аркадий.

Сбивчиво и смурно поговорив с большим количеством людей, среди которых были соответствующие печальному случаю чиновники, тетка Зина приняла и озвучила на коммунальной кухне свое, надо сказать, весьма неожиданное для меня решение.

– Кирочку в деревню возьму, – прогундосила Зина. – Буду тянуть, пока могу. Я бабка старая, жирная, больная, но сколько-то еще, Бог даст, проживу. Хозяйство у меня плохое стало – у старой уже тех сил нет. Одну только прокормить смогу. Старших пусть государство поднимает.

Огромная женщина замолчала, явно ожидая возражений, может быть, даже гласного осуждения коммунальных насельников. Все присутствующие, естественно, смотрели на меня.

– Зина, вы уверены? – помолчав, осмелилась спросить я. – Ведь Кира, понимаете, она… я не знаю, что вам там объясняли все эти люди, но… может быть, как раз ей будет лучше в специальном учреждении, ведь ей нужна специальная программа развития… Мы понимаем, что с мальчиком-подростком вам трудно, но Маша… она как раз могла бы вам и по хозяйству…

– Машка с Кирилкой и на государственных харчах не помрут, – отрезала Зина. – Не медом намазано, конечно, ну так потом в мир пойдут, на других отыграются. А Кирочке тоже доля от Господа положена. Потом уж, после смерти моей, пойдет, убогая, по казенкам горе мыкать. Небось, эти-то к себе сестру-дурочку не возьмут.

В словах Зины была крестьянская жестоковыйная справедливость. Я склонила голову. Дашка судорожно, сминая обложку, прижимала к себе очередной детектив. В детективе осиротевших детей, собачек и прочих забирали к себе в шикарную усадьбу добрые богатые герои или, в крайнем случае, отправляли их за границу к другим добрым и богатым людям.

По словам Зины, на улаживание всех дел уйдет еще около месяца, который ей придется провести в Петербурге. Ей это было в тягость, и она каждый день волновалась и бормотала за свое хозяйство, хотя я, если честно, не очень понимала, что именно нужно делать в крестьянском хозяйстве в декабре месяце, учитывая, что куриц и петуха она оставила соседке, а пятерых кошек раздала по людям до своего приезда. Кошек взяли охотно, так как четверо из пяти были еще матерью притравлены на крыс. Я всегда думала, что притравливают только охотничьих собак. Зина объяснила мне, что на матерую крысу не каждая сельская кошка выйдет, а только одна из десяти. А из городских и вовсе – одна из ста, потому что амбарная крыса – это зверь. Сильный и опасный. Прищурившись и приглядевшись к моим свинкам, Зина презрительно цыкнула зубом и сказала:

– Пустое. Даром, что здоровые. Барсик с Пушком вмиг бы передушили.

Когда день спустя Машка предложила Зине погладить свинку, сидящую у нее на коленях, и тетка протянула было руку, Флопси укусила ее за палец.

– Зина, чтобы время в Петербурге не пропадало, возьмите детей, хотя бы Машу и Киру, и сводите их в Эрмитаж или хоть в Кунскамеру. Заодно сами посмотрите. Третий четверг месяца пускают бесплатно, – предложила я.

– Благодарствуйте, – ответила Зина и отвернулась к плите.

К середине декабря слегла Фрося. На прямой вопрос, что именно у нее болит, она отвечала: «Ничего». В повествовательной интонации этого ответа, не слишком скрываясь, жила какая-то безнадежная окончательность. Возможно, у нее действительно ничего не болело. Но она практически не вставала и не ела. Пила только воду, в которую Дашка крошила тронутые ржавчиной осенние яблоки, мешок которых еще в начале ноября прикупила по случаю у кого-то на рынке.

На третий день я вызвала по телефону участкового доктора. Пусть хоть давление померит и легкие послушает – решила я. Нельзя же вообще ничего не делать! Накануне его прихода ко мне в комнату поскреблась Дашка.

– Заходи, Даша, – пригласила я.

– Анжелика Андреевна, вы сами с ним поговорите, ладно? – с порога попросила она. – В смысле, с врачом. У вас лучше… Спросить и все такое…

– Конечно, конечно, – согласилась я. – Но только в том случае, если он или она придут до трех. Позже мне на работу.

Я почти дословно могла поведать Дашке все то, что скажет о Фросе участковый врач, но мне не хотелось раньше времени лишать девушку иллюзий. В конце концов – я же сама зачем-то его вызвала!

– Хорошо бы раньше трех, – пробормотала Дашка. – И еще, Анджа, вы вот знаете что… Вы спросите у нее так… Ну, чтобы она правду про лекарства… Я, знаете, слышала, что они вот таким одиноким старикам новые, хорошие лекарства даже и не прописывают, потому что, мол, у них все равно денег нет. Пропишут ерунду какую-нибудь дешевую и все. А теперь всякие лекарства есть – мне-то ни к чему, как бабуленька умерла, но я от девочек на рынке наслушалась… И… я вас уже запутала, да? Это я к тому говорю, что вы врача-то попросите, пусть она ей нормальные, дорогие лекарства выпишет, я, это… куплю… у меня деньги есть…

– Дашенька, дорогая, – искренне растрогалась я. – Я тебя прекрасно понимаю, и, разумеется, все скажу врачу, но, видишь ли, от старости лекарства пока не придумали. А Фрося, к сожалению, уже очень, очень старая…

– Все равно! – Дашка упрямо выпятила нижнюю губу, вмиг сделавшись похожей на большого карася. – Пусть лекарства скажет, – помолчав, она добавила. – Я, если хотите, для себя стараюсь. Как вы, Анджа говорили: «позиция разумного эгоизма». Пока Фрося есть, мне все кажется, что и бабуленька моя не до конца умерла…

«Позиция разумного эгоизма» – надо же! Я удержала в себе неуместную по теме улыбку. Вот уж не угадаешь, где Чернышевский отзовется! Но, в общем-то, все сходится. Бедная лиговская Дашка, судьбой загнанная на боковые пути огромного вокзала жизни, попросту стесняется в себе высоких и чистых порывов души, и, как и герои Чернышевского, ищет им какие-то рациональные объяснения. Ей кажется, что все высокое и чистое в этой жизни предназначено для книжных, киношных или уж рекламных героев.

Смотреть на тусклое лицо пришедшей врачихи было скучно и я смотрела на ее руки – руки профессионала. Словно отдельно от хозяйки, они ловко простукивали почти отсутствующую Фросину плоть, мерили давление в замедляющей свой бег крови, считали пульс, потом достали из чемоданчика какую-то ампулу, одноразовый шприц и быстро, почти незаметно сделали укол. Руки были поистине умелыми. Врачиха носила на пальце толстое и потертое обручальное кольцо и, кажется, зубами обгрызала заусенцы.

Я честно выполнила Дашкину просьбу, а врачиха в ответ также честно прописала Фросе какое-то неизвестное мне, явно современное средство для поддержания сердечной деятельности.

В коридор я вышла вместе с ней, оставив Дашку у Фросиной постели.