Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Если рабочему, то надо было давать деньги социал-демократам, – возразил образованный Юрий Данилович, который сам в юности отдал дань вольнодумству и даже одно время был членом народовольческого кружка. – Эсеры считают движущей силой революции крестьянство…

– Да Боже мой! – воскликнул Лев Петрович. – Этот идиот плохо говорит и, если дело не касается пеньки, канатов и прочего такелажа, не так уж хорошо понимает по-русски. Где ему разобраться в тонкостях политических программ русских революционеров!

Слова «олух» и «идиот» звучали в устах корректнейшего и благодушнейшего Льва Петровича как самая изощренная, грязная брань.

– Лео, ты хочешь сказать, что Майкл Таккер втянул Луизу в террор?! – с ужасом спросил Юрий Данилович. – Сестру жены, ребенка?!!

– Нет, нет. Он теперь плачет, клянется, что никогда, ни единым словом… И я ему верю. Но Луиза хитра, наблюдательна и изворотлива не по годам. Она вполне могла в теории обольстится революционной романтикой, проследить за дубоватым и вовсе не наблюдательным Майклом… Ей всегда была присуща какая-то рано развившаяся и слегка извращенная чувственность… И – Боже мой! Ведь Любочка предупреждала меня! Требовала, чтобы я отдал Луизу в гимназию. Я как сейчас вижу эту сцену: она стоит передо мной буквально в гневе, топает ножкой, локоны электрически встали надо лбом, и почти кричит мне в лицо: К черту ваше домашнее образование! Лизе нужны девочки-подруги вне пределов вашего дома, влюбленности и разочарования, сплетни, дружбы и вражды, интриги!.. Если ничего этого не будет, то ее страстность, не находя выхода, начнет пожирать ее изнутри, и она окажется… – да, да, я отчетливо помню, именно так Люба и сказала! – она окажется либо в чахотке, либо в секте, либо в терроре!.. А я сидел в кресле в тапках и в халате и, вместо того, чтобы немедленно прислушаться, дружелюбно улыбался ее ярости… Ну как же, я прожил столько лет, у меня столько детей, я все сам с усам… Боже мой! Я сам… Конечно, я сам во всем виноват!

– Ты виноват в том, что Луиза бросила (или уж там собиралась бросить) бомбу в петербургского жандарма?! Лео, окстись! Ты что, уж совсем не видишь, что творится в России в последние годы? Все пласты сдвинулись. Сколько людей, вполне неглупых и приличных, попали в их зазоры и были раздавлены! А сколько еще будет раздавлено, попомни мое слово… А тут – глупая, не знающая жизни девчонка!.. Но скажи – что теперь? Надо же что-то делать…

– Да, конечно, ты прав. Меня пока не отпускают из Совета, и поэтому я пытаюсь здесь… Мария, Майкл, Энни, Альберт – хлопочут в Петербурге…

– Именно так! Она же – ребенок, и всегда можно что-то сделать: деньги, связи, адвокаты… Ведь будет суд?

– Да, скорее всего. Тот человек, который ранил Карлова, сам погиб при взрыве. Еще один арестованный жандармами на месте взрыва эсер (он давно на примете у охранки, а в тот день стоял буквально в десяти метрах) категорически все отрицает, и не узнает Луизу.

– Очень хорошо! Если он не изменит своих показаний, а она скажет, что бомбу, предположим, нашла…

– Если бы, Джорджи! Если бы Луиза хоть чуть-чуть помогла нам! – с мгновенно увлажнившимися глазами воскликнул Лев Петрович. – Но она… Она страницами цитирует теоретиков террора, говорит, что почтет за счастье умереть за народ (Где она его видела?!!), называет жандармов «прислужниками прогнившего режима» и на допросах (наверняка невыносимо фальшиво – у нее совсем нет слуха) громко поет «Вы жертвою пали…»!

– Поет на допросах? – задумчиво переспросил Юрий Данилович, с минуту пошевелил мохнатыми бровями и оживленно резюмировал свои размышления. – Но это же отлично!

– Джорджи?! – Лев Петрович вскочил и взволнованно перетрогал все предметы на обширном столе хозяина кабинета. Его руки, которые дома всегда, даже во время отдыха что-то клеили, вырезали, рисовали, требовали хоть каких-то действий. – Что ты имеешь в виду?

– Раз она себя ведет, как безумная, так надо и объявить ее сумасшедшей, невменяемой! Созвать консилиум, пусть они ее спросят, сколько стоит буханка хлеба, а она им споет и про народ расскажет. Я напишу заключение, что наблюдал Луизу с детства, и она всегда была психически неуравновешенной. Мой лучший ученик Кауфман – я напишу ему! – сотрудник петербургского Психоневрологического института, наверняка уже знает там все и вся. Если все-таки дойдет до суда, пусть адвокат строит на этом свою защиту: психически больной ребенок, получала домашнее образование, потому что не могла контактировать со сверстниками, с детства убегала из дома, свихнулась на идее революции, сумасшедшие часто бывают изощренно хитры, выследила их, а они (им же все равно кого!) – использовали ее в своих гнусных замыслах… Вместо крепости или каторги – психиатрическая лечебница. Сначала государственная, а потом, когда все утихнет, можно будет и в частную перевести…

– Джорджи, ты гений! – со слезами на глазах воскликнул Лев Петрович и с юношеской порывистостью обнял друга. – А я – твой должник на всю оставшуюся мне жизнь! Именно так мы и поступим! Воистину говорят: маленькие детки, маленькие бедки… – старый архитектор с мучительным усилием пытался взять себя в руки. – Но я – все о себе, о себе… Как там, в Польше твой сын? Наверное, стал совсем взрослый, усатый… Я помню его красивым мальчиком, который мало говорил, но много улыбался…

– И никогда не упускал возможности нашкодить… – ответно улыбнулся Юрий Данилович. – Капитан, служит командиром батареи под Варшавой, в основном, как я понимаю, бьет баклуши и волочится за красивыми полячками. Впрочем, в последнем письме писал о какой-то потрясшей всю Варшаву скандальной танцовщице, как будто бы русской цыганке…Сетовал, что по условиям службы не может поехать за ней в Париж. Слава Богу… Кстати, о цыганах… Лео, нет ли каких вестей о Любе?

– Увы, нет, – вздохнул Лев Петрович. – Я в последнее время так замотался с Камишей, потом – с Луизой и как-то даже позабыл… Это в общем-то непростительно, ведь Любочка дорога мне… Ты веришь?

– Конечно, верю. Но кто сможет что-то сказать наверняка об этой женщине, или отыскать ее, если она сама того не захочет?..

– А мне плевать! Плева-ать мне на всё, что вы все можете мне сказать! Слышите?! – крикнула Люша и рванула толстую низку фальшивого жемчуга. Бусины, как живые, разбежались по полу.

– Но зачем?! Зачем тебе это, Крошка Люша? Я не могу этого понимать, – Глэдис Макдауэлл прижала пальцы к виску, сунув их под тугую буклю парика. – Ты можешь танцевать любой танец, но это… Откуда это взялось? Ты замужняя женщина, а ведешь себя как продажная… Прости, Крошка, но я очень зла сейчас…

– Подумаешь! Да я такая и есть! Вспомни, Большая Глэдис, откуда я к тебе пришла! Да мне доводилось продаваться за стакан вина, за сладкую булочку! А мое замужество – это же самая удачная моя сделка! Я продалась за дом, за Синие Ключи, за то, чтобы они навсегда остались моими! Ты и этого не знала?! Что ж, знай и отвяжись от меня наконец… Мне надо готовиться к выступлению!

Глэдис Макдауэлл беспомощно огляделась и скрестила пальцы.

Люша швырнула в кресло вуаль, ослабила шнуровку и присела к небольшому изящному столу, похожему на козлика с витыми ножками-рожками. Взяла лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу:

– Милый Аркадий Андреевич, если бы Вы знали, как я скучаю по Вашему здравомыслию и даже занудству…

Мучительно сморщилась, скомкала лист и отшвырнула его от себя. Отхлебнула из ополовиненной уже бутылки и взяла другой.

– Милая Этери! Много-много денег. Как мы с вами и предполагали. Бюргеры и бароны одинаково охотно развязывают кошельки. Потом важно строят всякие предположения о моем «искусстве». Меня это забавляет – когда понимают, что им не отломится, прилежно думают о духовном и говорят об «эфирных дуновениях» Все точь-в-точь так, как вы меня предупреждали. Вашу часть денег исправно пересылаю в Москву. Вы рады? Не сердитесь, что сбежала от Вас и все переиначила. Пускай. Я благодарна Вам за науку. Все имеет свою цену, и можете быть спокойны – Люшка Розанова обманывает только тогда, когда ей это выгодно. А тут мне со всех сторон выгодно честно расплатиться с Вами сполна… Я прилежно разучивала Ваши азиатские танцы, но поймите и меня тоже: я не желаю танцевать как кусок тухлого мяса на восточном рынке – вся в благовониях, чтобы отбить дух. И мне совсем-пресовсем неинтересно это дурацкое вранье про храмовых танцовщиц. Какое мне дело до восточных мистерий, танцев, посвященных Шиве и прочим… Где я и где этот Шива? На сцене моего лесного театра в Синих Ключах, а потом на Грачевке и в районе Неглинки были свои мистерии… Мой номер про пробуждение Синеглазки имеет бешеный успех. Недавно в газете написали: по самой сказке французы сняли картину в синема. Меня звали там играть, но я чего-то забоялась. Может, зря. В любом случае: я не хочу никому залеплять глаза розовыми лепестками. Мои танцы про жизнь. Так, как ее вижу я, а не какая-то выдуманная храмовая танцовщица… Люди платят за это и, конечно (на то они и люди), хотят большего. Хотят купить меня с потрохами. Почему тайну всегда хочется поймать, расчленить и скомкать в потных любопытных руках? Я видела это еще в цыганском хоре. Вы знаете? Но ни черта у них не выйдет…Простите за сумбур, милая Этери, я выпила бутылку вина, хотя во Франции, конечно, вино лучше, а здесь надо бы пива…

– Ты сжигаешь свою жизнь как свечу. Правильно пишут писаки: твои танцы – жертвоприношение. Жертва – ты. Почему? Чего тебе не хватает? Что тебя не устраивает?

– Классовое неравенство, пожалуй, – издевательски засмеялась Люша. – С 1905 года оно меня все гнетет и гнетет… Пока не свершится всемирная революция, право, даже и не знаю, на чем сердце успокоится…

Она накладывала грим, сидя перед большим зеркалом и насвистывая «Марсельезу». Мужчина стоял позади и смотрел одновременно на ее гримасничающее лицо в зеркале и на трогательно напряженный затылок с поднятыми кверху и заколотыми гребнем кудрями.

Хотелось погладить, приласкать, поцеловать, отпустить на свободу водопад волос. Прижать к себе, успокоить…