Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Вы знаете… Вы помните меня?

– Конечно, помню, – звонко сказала Люша. – Как я могла забыть? Ты – Арайя, Страж Порога.

– А вот и Принц явился, – тихо шепнула Мария Габриэловна мужу. – Наша бедная Энни была только прологом к пьесе. Настоящее действие начинается сейчас.

Лев Петрович отложил папку с законченным рисунком, поднялся и, не замечая, что обут лишь наполовину, вышел на середину комнаты.

– Дамы и господа, позвольте мне с удовольствием представить вам мою очаровательную родственницу, дочку моего покойного друга Николая Павловича Осоргина. Любовь Николаевна Осоргина!

Люша сделала книксен и захлопала ресницами. Мария Габриэловна довольно улыбалась. Позеленевшая от волнения Камиша прижимала руки к груди и волей давила рвущийся наружу кашель. Луиза приплясывала на месте от возбуждения. Лев Петрович с некоторым беспокойством ожидал колеса или уж сальто-мортале. Их не последовало, и он выдохнул с облегчением.

– Деда, деда! – закричала маленькая девочка, спохватываясь и подбегая ко Льву Петровичу. – Туфлю-то надень, а то бабушка ругаться будет, что ты босиком бегаешь!

Великосветский оболтус, отпрыск одной из самых знатных и богатых семей России, известный своими весьма экстравагантными выходками и приходящийся дальним родственником Льву Петровичу, приплясывал и извивался весьма причудливым образом перед Марией Габриэловной. Привлекательный внешне молодой человек не был пьян, он как будто просто не мог стоять на месте. Случись здесь, в гостиной, сумрачный Январев-Арабажин, он пригвоздил бы молодого аристократа давно известным медицине латинским термином «акатизия».

– Милая тетушка, эта ваша новая родственница – Любовь Николаевна – она воистину очаровательна, пикантна и ни на кого не похожа. Но где ж вы прятали ее доселе?

– Э-э-э… – сказала Мария Габриэловна. – Она недавно в Москве.

– Но знаете, странное ощущение, – продолжал извиваться оболтус. – Я как будто бы уже видел ее прежде… Не могу вспомнить где… Знаю одно: она при том была совсем в другом обличье…

– Может быть, ты видел ее во сне? – очаровательно улыбнулась Мария Габриэловна, пряча за улыбкой тревогу.

Она далеко не все знала о прошлом Люши, но уже то, что Лео и Джорджи сочли возможным ей рассказать… По счастью оболтус не мог долго концентрироваться на чем-то одном.

– О сны! Да! – воскликнул он. – Я всегда вижу чудесные, цветные, радужные сны! После зимы все вокруг только и говорят о дурных предчувствиях. Но у меня их нет… Я верю в будущее, я готов ежедневно приносить цветочную гирлянду на алтарь Богини Красоты. Милая тетушка, вы обязательно должны побывать у нас в оранжереях. Там сейчас так изумительно цветут орхидеи! Ваша Любовь Николаевна похожа на причудливый цветок. Даже опасный, да, да… Все видят в революции опасность для нашего мира. Я же вижу в ней стихию. Разгул стихий – это единственное, что роднит человеческую душу с мистическим пространством Тайны. Вы верите в духов, милая тетушка? У вас бывают спиритические сеансы? Обязательно должны быть, ведь вы из семьи венецианцев. Венеция – это мое самое любимое место на земле. Она вся – мистика и волшебство. У Любови Николаевны глаза – как вода венецианских каналов. Когда я видел ее во сне – я уже рассказывал вам об этом? – она являлась мне вовсе не в этом строгом наряде и уборе. Ее кудри были разметаны по плечам, как ночной шторм, а вокруг пенились юбки, рукава, воланы самых жарких, отважных, африканских расцветок. Я хотел бы побывать в Африке, застрелить льва и подарить его солнечную шкуру вам, милая тетушка, и бедной Камише… Боже, как мне ее жаль… И льва я наверняка тоже пожалел бы стрелять, ведь он так могуч и великолепен, и мы ушли бы с ним в прерию…

– Энни! Луиджи! – жалобным голосом воскликнула Мария Габриэловна. – Сережа хотел послушать увертюру… Сережа, ты хотел! – добавила она увещевающе.

Молодой человек с готовностью закивал изящно вылепленной головой.

С матерью оболтуса Сережи они были подругами детства. Когда княгиня жаловалась ей на странные выходки и рассеянное внимание сына, Мария Габриэловна всегда ее утешала и уверяла, что княжич милый, добрый и как ангелочек красивый мальчик, но про себя думала, сокрушаясь о собственном несовершенстве: если бы он был моим сыном, я давно скончалась бы от мигрени…

Ход с пудрой и Люшиными ресницами немедленно оценили две случайно присутствующие на празднике девицы-символистки, и буквально через два дня на декадентских сборищах им наперебой пользовались не только девушки, но и юноши. Румяный от природы (и, естественно, мечтающий об аристократической бледности и утонченности) Май использовал растертый в масле голубой школярский мелок и был просто в восторге: ресницы получились не только голубые, но и слипшиеся, как будто от долгих и безутешных рыданий.

Глава 28,

В которой колдунья Липа и Александр Кантакузин вспоминают о своих страхах, а Люша на глазах Груни превращается в Синеглазку.

Синие Ключи, октябрь, 1902 год

Знахарка Липа еще с утра чувствовала неладное. Коты беспокоились вместе с ней, а потом и вовсе поспрыгивали с лежанки да с печи и ушли в лес или на поля – мышковать. Вечером небо над Синими Ключами отказалось темнеть, окрасилось в осенние цвета – золотом и багрянцем, словно расцвел за полем огромный цветок. Липа такие цветки знала и добра от них не ждала. Никого в Синих Ключах или Черемошне она не жалела, разве только безмысленных баб с малыми ребятами – мужики, прежде чем в Сибирь на каторгу идти или в петле повиснуть, хоть потешатся, кровь разгонят, разбойным духом подышут. А бабы их так, ни за что останутся горе мыкать… Но больше, конечно, думала о себе. Явятся солдаты, потом расследователи, станут поднатчиков да агитаторов искать. Кто-нибудь наверняка вспомнит и о колдунье. Колдуны – зло известное, веками настоянное. Да хоть бы и отец Даниил из вражды наведет, сколько лет на Липу зуб точит. Как же лучше теперь поступить – уйти в специально изготовленную на лихой случай захоронку на болоте, куда никто не пройдет, и там отсидеться? Или уж на месте остаться, явив полную невинность?

К ночи уже прибежала бобылка Алена из Торбеевки – в сбитом на плечи платке, с мокрым подолом. (Липа ей травы показывала, врачевать учила, а Алена за то все сплетни и новости в знахаркину избу-полуземлянку носила, да если в лавке чего прикупить.)

– Ой, что деется-то! Что деется-то везде! Караул-беда!

Удивительные люди крестьяне. Липа так и не научилась их понимать. Даже и в ее лечебном деле. Сначала он напьется допьяна, потом возьмется вечно беременную жену вожжами или кулаком «учить», а потом удивляется, что она родами помирать вздумала, в ноги кидается, просит знахарку роженицу и ребеночка спасти. Где раньше-то ум был? Сначала сами все сделают так-сяк-наперекосяк, а потом причитают: «И откуда только эта напасть страшная на нас навалилась?!»

– Торбеево тоже зажгли? – деловито спросила Липа. Зарева в той стороне пока не видать, ну да это ничего не значит.

Алена отрицающе затрясла головой и довольно внятно (прежде еще Липой обученная) рассказала события дня так, как сама их понимала.

К Торбееву заведенная и опьяневшая от вина и угара толпа двинулась еще до темноты. Причем были в толпе и торбеевцы, и черемошинцы, и даже несколько алексеевцев на двух подводах откуда-то присоседились. Новый торбеевский управляющий давно всем поперек горла, да еще вот Черемошню с Торбеевкой, каналья, на аренде перессорил. Кто барина-покойника надоумил? Конечно, он! Парни кричали: «Ох, робя, если уж мы настоящего, наследственного барина порешили, так нам теперь сам черт не брат! Управляющего – на осину!»

Тот, конечно, со страху убег куда-то и схоронился.

А старый торбеевский управляющий, художник, которого по милости барской жены в усадьбе оставили, сам к крестьянам вышел и парадные двери распахнул:

– Что же, люди, входите, гостями будете. Вижу, дух в вас возмущен, взгорячен без меры. Сейчас квасу холодного да молочка отопьете, глядишь и охолонете маленько.