Алимчик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Oh my life seems unreal, my crime an illusion,

A scene badly written in which I must play.

О, моя жизнь кажется нереальной, мое преступление – это иллюзия,

Сцена плохо написана, в которой я должен играть.

Саймон и Гарфункель, Somewhere They Can't Find me

(Они меня не найдут)

Часть 1

– Подсудимый Фейломазов, вы желаете дать показания? – официальным тоном спросила меня мировая судья, сидевшая за огромным судейским столом, на котором сиротливо примостилось мое тоненькое уголовное дело.

Тот, кого назвали «подсудимым Фейломазовым», тоскливо обвел глазами справа налево зал судебных заседаний. Справа сидит старичок-чок-чок адвокат, уже что-то чиркающий на листе бумаги, хотя я еще не сказал ни слова. Это адвокат по назначению, за копейки от нашего славного государства, поэтому не будет рвать на себе рубаху и с пеной у рта доказывать, что виноват не я, а система, порождающих подобных мне воришек. Скажет несколько казенных фраз, и тут же забудет о таком подзащитном. Я не против, денег ему не платил, поэтому не имею претензий. Мы оба знаем о приговоре, вопрос в том, сколько мне отмерит наш гуманный до невозможности суд.

Прямо передо мной – судья, женщина около сорока лет, в мантии, густые светлые волосы подстрижены скобкой, у нее приятное, хотя и усталое лицо, на котором прорезались мимические морщины, которые, как ни замазывай кремами и не покрывай лицо чудодейственными масками, становятся все заметнее. Судья уже проигрывает беспощадную битву со временем, и скоро из симпатичной женщины превратится в старуху, и поскольку профессия накладывает отпечаток на личность, на лице будет маска брезгливости и высокомерия. Мне, как ни странно, её жаль.

За судьей сидит секретарь судебного заседания, беременная молодуха, с пухлым отечным лицом, крашеные волосы собраны в пучок. Слева прокурор, точнее прокурорша или прокурорица (черт, запутался в феминативах, не знаю, какой правильно употребить. Хотя есть устоявшийся феминатив – «летчица»). Худая, невзрачная, жидкие волосы распущены по плечам кожаной куртки, она уткнулась в смартфон и, словно обезьяна, ловко орудуя большим пальцем, вела оживленную переписку. Ей совсем не интересно мое уголовное дело. За день она побывает в нескольких уголовных делах, где будут каяться, бить себя в грудь и плакать неискренними слезами, такие же жулики, как и ваш покорный слуга, чтобы скостить срок.

Мне самому неинтересно это уголовное дело. Я прекрасно знаю, что меня наконец-то посадят. Это уже третий мой заход в суд, до этого было два условных приговора. Я исчерпал лимит везения, и жду «посадочного» приговора. То, за что меня судят, мелочь пузатая, за них больше трех лет по закону не положено. Теперь отдохну от трудов неправедных, а по выходу… Еще не знаю, но точно не буду исправляться. Я ничего другого, как воровать, не умею. Другой судьбы себе не представляю.

Извините, не представился, хотя вы узнали мое имя и фамилию. Только не знаю и не хочу знать своего папашку, что с барского плеча подарил свою кавказскую фамилию, имя, и вдобавок внешность, а сам сбежал и растворился во времени, как сахар в крутом кипятке. Поэтому отчество у меня самое распрорусское – Иванович, но с детских времен все зовут меня Алимчик.

Когда моя мамаша, бывшая тогда молоденькой дурочкой, служила на Кавказе фельдшером в армии, ей очень захотелось большой и чистой любви. К моему несчастью, ей подвернулся бравый кавказец-вояка, сначала обаявший а потом испарившийся при первых признаках беременности. Результат этой несчастной любви сейчас стоит перед судом. Лучше бы вытравила, сделал аборт, вышла бы чин-чинарем замуж, родила хорошего ребенка, которым гордилась, но почему-то, не иначе как по великой глупости, сохранила меня, урода уродского, так обзывает меня в слезах, узнав о моих очередных криминальных похождениях. Мать так и не вышла замуж, хотя у неё столько перебывало мужиков в непонятном статусе полумужей-полуотцов со своими тараканами в голове, что накладывалось на тараканы моей дражайшей мамаши. Я едва успевал привыкнуть к очередному кандидату в полуотцы, как его неожиданно менял другой, и никого из них не запомнил. Калейдоскоп очень утомительная игрушка, узоры сменяются один за другим, и чем дольше в него смотришь, тем сильнее болит голова. Я очень переживал, что у меня нет отца, но потом привык. От одного полуотца осталась неожиданное наследство: стопка сидишек и дешевенькая вертушка. Названия на сидишках ничего не говорили, как и длинноволосые рожи на картинках. Однажды со скуки их прослушал. Этот полуотец оказался фанатом старого венгерского рока, а именно группы «Омега»1. Когда его выставили за дверь, легко, как рак клешню, оторвал от себя сидишки с вертушкой, верно рассудив, что приобретет новые. Он не захотел портить себе нервы с дуррой, с которой имел несчастье сойтись.

Эта заброшка – сидишки и вертушка – оказалась царским подарком для нищего ребенка. Мне никогда не делали подарков. Как подросток, я был еще той обезьяной, но всегда подсознательно мечтал выделиться в толпе сверстников. Тогда в моде был рэп с вихлянием бедер в полуспущенных штанах, в бейсболке козырьком назад, пальцы веером и примитивные скороговорки гундосыми голосами. Сначала, как и всем, очень нравился рэп, но, послушав старый рок, мне, белому кавказцу, стало смешно слепое подражание черным обезьянам. У рэперов в ходу были всего четыре темы: деньги, крутые тачки с клеевыми телками и наркота, под примитивные сэмплы: умца-умца-умцаца. Нет, я не против крутых тачек, клеевых телок, не говоря о деньгах, при случае и «травку» покуривал, но это было слишком обыденно и приземлено, а мне хотелось чего-то другого, выходящего за пределы привычного круга жизни, хотелось полета в небеса. Именно этим и заворожила музыка венгерской группы Омеги: космическая, зовущая в неведомые дали, где можно было мечтать о другой, более счастливой жизни. Странный венгерский язык мне не мешал, каждый раз при прослушивании песен я вкладывал в них новый смысл и новые переживания. Возможно, еще одно причиной любви к группе Омега была рожа одного музыканта, клавишника, по имени Ласло Бенко, блондина с длинными волосами-сосульками и рыжей бородкой. Я ненавидел свою кавказскую внешность. Она сводила меня с ума. Мне казалось, что если буду долго вглядываться во внешность Ласло Бенко, со временем стану похожим на него. Бедный дедушка Ласло Бенко (я прозвал его Бенка), из далекой загадочной Венгрии, никогда не подозревавший о таком молокососе-поклоннике. Я мечтал о настоящем отце и убедил себя, что этот бородато-волосатый дядька и есть мой настоящий отец. Великая глупость, но детское сердце живет надеждами. Засыпая, представлял, как меня щекочет густая борода Бенки, а мои курчавящиеся иссиня черные волосы выпрямляются и превращаются в прямые, как у него, и становятся соломенного цвета. Тайный отец, которому поверял свои надежды, горести и беды. Он всегда улыбался, ласково щекотал бородой и на все вопросы отвечал просто: «утро вечера мудреней». Его длинные пальцы нажимали на клавиши, и божественная музыка уносила меня вдаль от всех тревог и печалей и дарила надежду.

Смешной придурок-мечтатель. Впрочем, это диалог с самим собой, о котором никто не узнает.

Как военнослужащая, моя мать, объехала весь Северный Кавказ, поэтому я поменял немало школ. В каждой школе начиналось одинаково: на перемене раздавался клич: «бей русню», хотя я был такой же черный, как и остальные дети в классе. Причина была в том, что мать была светловолосой и в школу ходила в форме. Федеральную армию на Северном Кавказе не уважали, хотя у многих отцы и многочисленные родственники, служили в этой внешне презираемой армии, а сами мальчишки мечтали попасть на службу. Армия давала большие привилегии, которые так ценились на этом Кавказе, будь он неладен.

Я всегда дрался, часто безуспешно, но иначе меня бы зачмырили. Домой приходил с синяками, разбитым губами и носом, а потом дружил с этими горячими кавказскими пацанами. Меня уважали, что не поддавался и держал удар. Едва мать переводили на другое место службы, я попадал в новую школу, и все повторялось. Моя учеба – это отдельная боль моей мамаши. Отцовские гены наградили меня «коморбидным состоянием: синдром Туретта с синдромом дефицита внимания и гиперактивности»2

К каким врачам мать не обращалась, но все было без толку, пока одна пожилая врачиха сумела правильно поставить диагноз и назначила лечение.

Учителя были от меня «в восторге» и крестились или молились Аллаху, чтобы я как можно быстрее покинул их школу. Учился очень плохо, чаще прогуливал уроки, но кое-как научился писать, а уж вывески я читать научился без ошибок, особенно ценники товаров.

Лечение дало свои положительные результаты. Еще сыграло взросление, когда сгладились симптомы этих заболеваний, но тики, правда, очень редко, накрывали меня. Тогда я прятался, закидывался таблетками и не высовывался до тех пор, пока тики не проходили.

Зато, когда подрос, втянулся в таинственный мир взрослых, что тырили по магазинам. У меня оказался хороший учитель, преподавший эту хитрую науку и научивший, как не попадаться на камеры. Эта привычка тырить в магазинах осталась у меня до настоящего дня, а мне уже двадцать пять. Два условных приговора, теперь жду третий, посадочный. Я – одиночка. У меня был горький опыт групповой кражи. Когда нас прихлопнули, каждый из подельников, выгораживая себя, «валил» на других. Повезло тем, что следствию я, как и другие, несовершеннолетние, были не интересны, и посадили двух взрослых, которые взял кражу на себя, иначе бы им грозили статьи за вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. Поэтому зарекся тырить группой.

Я – одиночка, моя специализация – «крадун на заказе». Например, вы видите в магазине какую-нибудь вещь, которая нравится вам, но не нравится вашему кошельку, денег никогда не бывает много, а дальше в дело вступал я и продавал вам эту вещь со значительной скидкой. Надо только знать, где меня найти. Есть оговоренные точки в городе, где я бываю в определенное время. После договоренности с покупателем иду в магазин и беру с полки этот товар, что отдаю обычно за полцены. Стороны довольны друг другом. Замечу, принципиально не имею мобильного телефона, чтобы не вычислили по трекеру мои извилистые пути-дорожки. Еще низко кланяюсь в ножки тем, кто заставил поголовно носить медицинские намордники. Надел намордник, натянул на голову, поглубже, чтобы даже уши скрывали, бейсболку с длинным прямым козырьком и прямиком в торговый центр. Там не надо шарить глазами в поисках камер. Подошел к полке, затарился нужным, и выход через кассу. Всегда оплачивал какую-нибудь безделушку, я не убогий ниндзюшка, что с громкими криками сигает через турникеты. Мое дело требует тишины, покоя, чтобы руки не дрожали, когда давал мелочь на оплату. Потом обязательно благодарил продавца и – свободен с товаром. Покупатель за товар расплачивался сразу и наличными, я никому не верил в долг. Даже друзьям, которых у меня, по большому счету, не имелось. Какие могу быть у воришки друзья? Только собутыльники, охочие выпить на дурницу. Мне с ними не по пути. Я бы выпивал, но мой диагноз делает меня непредсказуемым. Мне не хочется сесть по мокрой и тяжкой статье. Я не душегубец, мать говорит, что по натуре я добрый, но с вывихами. Еще – не чураюсь общаться с соседями, которым, за небольшую плату, помогаю с ремонтами в квартирах.

Забыл сказать, мать сейчас на пенсии, она – ветеран боевых действий, и часто козыряет этой корочкой темно-красного цвета, когда пытается в очередной раз «отмазать» меня, не понимая, что к этой корочке я не имею никакого отношения, а только порождает недовольные вопросы: «что ж вы так плохо воспитывали сына?» Мать молчит, потом бурно плачет навзрыд. Я ее успокаиваю, в очередной раз обещаю исправиться, бросить воровать и взяться на ум. Только понимаю, что ума у меня нет, вместо него – синдром Туретта, и однажды закончу свою жизнь в канаве с пробитой головой. Например, клиент не пожелал расплатиться. Денежку, падла, зажал, сунул в бок перо или от всей широты души приголубил гаечным ключом по затылку.

После окончания службы мать вместе со мной вернулась назад, в Россию. Мы живем в городке-спутнике огромного города. Города практически слились, что дает простор моим похождениям. Мать, как ветеран, получила двухкомнатную квартирку в высоченной башне на пятнадцатом этаже. Мать живет в большой комнате, а малюсенькая досталась мне. В квартире широкий коридор и просторная кухня.

Мать, выйдя на пенсию, не успокоилась, а еще с большим рвением продолжила поиск единственного мужчины на свете. Только с годами эти мужчины стали выглядеть слишком подержано, с грузом своих неразрешимых проблем. Матери, наконец, повезло найти действительно стоящего мужчину. Это был федеральный судья в отставке. Мать, когда бывший судья переселился к нам, предусмотрительно не рассказала о моих художествах и неладах с законом. Сергей Петрович, так звали его, был кряжистым дубом, рядом с которым моя худенькая мать была тонкой березкой, доверчиво прижавшейся к могучему дереву. У него был хорошо поставленный бас, который рокотал по всей квартире, и от него было невозможно спрятаться в моей комнатушке. Он был хорошо одет, и носильщики с трудом затащили в квартиру четыре огромных сумки с его вещами. Я удивился, почему Сергей Петрович переселился к нам, а не забрал мать к себе; не поверил, что новый кандидат в мужья не имел своей квартиры, полученной от государства за судейскую службу. Мать что-то путано мне объясняла, из чего сделал вывод о больших проблемах Сергея Петровича или с бывшей женой, или детьми, и стало понятно, что на старость лет бывший судья остался без жилья. Я не мог поверить, что Сергей Петрович, человек явно не бедный, с роскошным Geier3, кроссовером от Боргварда4, который на автомобильной стоянке казался львом среди китайских шавочных поделок, согласился на наше убожество и нищету. Когда я впервые увидел роскошный Geier, сразу представил, е, как здорово бы смотрелся за рулем такой роскошной тачки. Мне до зуда в пальцах захотелось на ней покататься. Я самоучкой научился ездить, даже дорожные правила кое-как осилил, но трогать автомобиль Сергея Петровича не стал. Время от времени я лихо катаюсь на чужих, правда, недорогих тачках, которые с легкостью угонял, но тут не стал рисковать. Я любил мать, хотя временами ненавидел. Может, с этим отставным судьей она наконец-то обретет свое бабье счастье. Еще чувствовал, что Сергей Петрович что-то не договаривал моей бедной матери, но не собирался докапываться до истины. Матери с ним было хорошо, и она на время перестала пилить меня.

Сергей Петрович мне понравился. Он не лез в душу, не говорил, что воровать плохо, что обязательно сяду, сделаю безутешной мать и сокращу годы её жизни. Бывший судья оказался рукастым, и, едва переселившись, затеял ремонт в квартире. Когда мать получила эту квартиру, мы своими силами сделали ремонт. Я тогда впервые в жизни клал плитку, стелил линолеум, клеил обои. Ремонт, откровенно говоря, получился, посредственным, у матери хватило средств только на дешевые стройматериалы, а на рабочих не осталось. С годами обои стали отклеиваться, плитка отваливаться, а штукатурка осыпаться.

Сергей Петрович на свои деньги накупил необходимые стройматериалы и стал энергично делать ремонт. Он переложил плитку на кухне и в ванной, постелил новый линолеум на кухне. Мать не нарадовалась, у неё появился давно забытый блеск в глазах, она хвасталась подругам новыми нарядами, а вот Сергей Петрович что-то загрустил. С каждым днем он становился тоньше, словно надувная кукла, у которой из-за прокола травило воздух. Однако он бодрился, но его бас становился тише и не так громыхал по квартире. Счастливая семейная жизнь матери закончилась появлением на пороге нашей квартиры некой фифы, противным голосом потребовавшей немедленно подать ей Сергея Петровича.

Звонок в дверь разбудил меня, я с трудом продрал глаза и повернулся на другой бок. Дверь обычно открывала мать и сразу, если приходили полициянты, грудью становилась на мою защиту. Однако в коридоре не раздались привычные шаги. Это означало, что матери нет дома. Звонок, ни на секунду не прерываясь, продолжал верещать. Пришлось встать. Я натянул треники, поискал и не нашел рубашку, и с голым торсом поплелся к двери, где посмотрел в глазок. В этом «рыбьем глазе» с трудом удавалось что-либо различить, но, присмотревшись, понял, что за дверью стояла женщина. Облегченно вздохнув, что не полициянты по мою душу, открыл дверь и невольно отступил назад. В квартиру, словно разъяренная фурия, ворвалась молодая незнакомая женщина, потребовавшего Сергея Петровича. Из открытой двери ощутимо тянуло холодом, на лестничной площадке было открыто окно, а на улице был ощутимый морозец. Я поежился и, не отвечая на гневные вопросы неизвестной, которую про себя неласково обозвал фифой, вернулся назад, в комнату, где в ворохе одежды нашел рубашку и опять вышел в коридор.

Фифа уже оседлала табуретку и гордо восседала на ней: прямая спина, горделивая посадка головы и, самое главное, бесконечно длинные ноги. На фифе была соболья шубка серебристого цвета с короткими рукавами, на руках по локоть длинные кожаные перчатки красного цвета, черная юбка не скрывала соблазнительную округлость бедер и ног в обтягивающих колготках и красных сапог на шпильке. Серо-серебристый цвет колготок навевал мысль о том, что ноги фифы выкованы из серебра небесными кузнецами. Перед такими ногами надо падать ниц и молиться им, как божеству, владеющим секретом вечной и непреходящей красоты. Лицезрение этих божественных ног так заворожило меня, что я не услышал вопросы, которыми меня засыпала фифа.

[1] Омега – венгерская рок группа, пик популярности – 70 годы ХХ века, лучшие альбомы в стиле спейс-прогрессив-рок

[2] синдром Туретта с синдромом дефицита внимания и гиперактивности» ( генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы, которое проявляется в любом возрасте и характеризуется множественными двигательными («моторными») тиками и как минимум одним голосовым («вокальным», «звуковым»), появляющимися много раз в течение дня

[3] Geier – (нем.) коршун. Здесь – название автомобиля

[4] Боргвард – марка немецких автомобилей