Чхе (Цой) Ин Хун Площадь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тен поднялся с кресла, подошел к Менджюну, присел рядом на софу.

— Не верь рассказам своих друзей об их любовных похождениях. Когда человек охвачен серьезным чувством, он не будет трубить об этом на каждом углу, постарается промолчать. Некоторые, правда, любят пооткровенничать. Но таких слушать надо вполуха. Такого рода разговоров между нами быть не может. Знаешь, рассказывать другим о своих романтических приключениях и победах на любовном фронте — это предательство и обман по отношению к твоей избраннице, это задевает ее честь. А охаивать девушку, говорить о ней, как о примитивном создании, — тем более. Смеяться над ее скудным любовным опытом может только тот, у кого с головой не все в порядке. Такие рассказы прежде всего говорят о ничтожестве рассказчика. В конечном счете подобные откровения своим острым жалом разят обе стороны.

Слушая длинную тираду Тен-сонсэна, Менджюн размышлял о том, как ловко тот уводит беседу в сторону, тщательно обходя то, что его больше всего интересовало. Менджюн знал, где заключается ложь. Но если поймать Тена на слове, то его обаяние в тот же момент исчезнет. Да обаяния и нет вовсе. Бабушка, выглядевшая всего лет на пять-шесть старше Тена, подала кофе. Она почти не раскрывала рта и своим безмолвным ухаживанием за Теном напоминала Менджюну рабыню из тех, кто в недавнем прошлом обслуживал господ в таком же полном молчании. Вспомнился граф Монте-Кристо и его рабыня — гречанка Гайдэ.

— Нельзя ли мне посмотреть мумию?

— Пойдем.

Тен провел его в спальню и отодвинул ширму, делившую комнату на две половины. По одну сторону стояла кровать хозяина, а по другую — на другой кровати в полутьме лежало нечто, напоминавшее человеческую фигуру. Мумия. Впечатляющее зрелище. Как бы лакированная поверхность странного угловатого предмета была покрыта сеткой тончайших трещин. Судя по форме запястий, груди и талии, это была женщина, но подбородок, плечи и бедра казались угловатыми, как будто вытесанными топором.

Эта скрытая под оболочкой фигура резко отличалась от греческих скульптур с их мягко и плавно струящимися линиями. В мумии все выпуклости и впадины образовывались множеством крошечных разрозненных пластинок.

Наверное, если бы она была собрана из кусочков кровельного шифера, получилось бы примерно то же самое.

— Эта мумия попала в Старый Свет еще тогда, когда европейцы без всякого разбора раскапывали древнеегипетские могильники и все подряд увозили к себе на родину. Первым ее обладателем был англичанин. Он продал ее японскому аристократу, а от того она попала ко мне. С первого взгляда ясно, что эта женщина была аристократкой. Она жила много веков назад в самой просвещенной тогда стране мира. Чтобы купить эту мумию, я продал два фруктовых сада из родового имения. Если по совести, надо бы вернуть ее подлинному хозяину — Египту. В наши дни столько национальных ценностей находится за рубежом. Эта мумия — не исключение. Говорят, в личных коллекциях западных миллионеров немало сокровищ, вывезенных из слаборазвитых стран, причем вполне легально. Вопрос об их возвращении стоит уже давно, и, видимо, настанет день, когда всерьез заговорят о возвращении на родину и наших национальных богатств, вывезенных японцами. Прошу, господин Ли. Можете познакомиться с дамой поближе. Пока она здесь пребывает нелегально. И пусть это останется моим секретом.

В комнате повисла торжественная тишина. Слегка пахло верблюжьим пометом, высушенным знойным африканским солнцем.

Мумия была анатомически совершенна, но никак не удавалось представить образ живой женщины, которой она когда-то была. Всего лишь труп человека, убереженный от разложения, однако как он не похож на то, что хранится в больничных анатомичках. Тен осторожно поставил ширму на прежнее место. Когда несколько тысячелетий тому назад эта дама возлежала на своем роскошном мраморном ложе, ее рабыни, наверное, ухаживали за ней столь же почтительно, как сейчас это делал он. Менджюну потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Просто не верилось, что за ширмой лежит такое. В молчании они направились в гостиную.

— Если бы благодаря вам в моей жизни не случалось подобных удивительных вещей, она была бы скучной.

— Не стоит преувеличивать. У меня просто немного больше денег, чем у тебя. И это единственное преимущество.

— Вы не могли бы научить меня, как жить так, чтобы чувствовать, что живешь?

— Ты еще так молод. У тебя на руках полная колода — все карты, и ни одна пока не сыграла.

— Какие карты?

— Важна карта той масти, которая в данный момент игры признается козырной и бьет любую карту остальных мастей. Жизнь — это карточная игра. Твои карты-козыри помогут создать выгодную ситуацию, выиграть бой. Помни, что за победу над очередной красавицей тоже приходится выкладывать по козырю. Или я ошибаюсь? Ты девственник?

— Да, у меня еще не было женщины.

— Вот видишь! Значит, в твоих руках колода нетронутых карт. А мои руки пусты, игра сыграна. Не осталось ни одной карты, я использовал все. Впрочем, кто знает, может, у меня и не было полной колоды, а всего только одна-единственная карта…

— Получается, что все познается через ошибки…

— Да нет, не сказал бы. Ты человек неглупый, все будет в порядке.

— Я хотел бы свою игру сделать без ошибок.

— Это лучшее из заблуждений. Держать свою колоду в кулаке и не попытаться сыграть — тут гордиться нечем. Нет смысла надеяться, что взамен сбереженной полной колоды на том свете получишь билет на экспресс, прямиком идущий в рай. Нет ничего хорошего в скупости чувств, любви. Да не смотри на меня с таким подозрением! Моя холостяцкая жизнь — для тебя не пример. Я же сказал, что мне-то досталась только одна карта.

— Да, но и я не говорил, что для меня любовь — единственный смысл жизни! Наоборот, я бы хотел для себя такой полной жизни, чтобы захлебываться в ней.

— А что думаешь о политике?

— Политика? Сегодня политика Кореи строится на помойке при столовой американской армии. Мы копаемся в мусоре, выискиваем консервные банки и производим из них кровельную жесть. С этой же помойки берем выброшенные доски и делаем из них полы в наших так называемых благоустроенных домах. На пищевых отходах пытаемся развивать животноводство. Мы гордо во всеуслышание заявляем, что наш дом под железной крышей и с замечательными полами — лучший в мире, что мы сбиваем ботинки, танцуя на этих полах венские вальсы под музыку Штрауса, хвастаемся, что даже лучшие в мире животноводы датчане застывают в изумлении перед нашими замечательными фермами. Толпы алчных брокеров, целая армия политиков, вкупе с гангстерами заправляющая черным рынком, — вот наша действительность. В таких условиях человек не может укрыться в своем доме, он вынужден расширять свое жизненное пространство: идти на Площадь. Политика — самое грязное, самое бестолковое место на этой Площади. За границей все иначе. Там из-под слоя грязной политики пробивается чистый родник христианства, выполняя роль ассенизатора. У них вся работа по уборке и обезвреживанию политических нечистот ложится на плечи христианской религии, и она успешно справляется со своей задачей. Если западный мир сравнить с большим городским хозяйством, можно сказать, что система канализации там работает безотказно и эффективно. Как человек, согласно закону природы, периодически очищает свой кишечник, так и политике нужно освобождаться от своих нечистот. На этот случай должны быть предусмотрены и специальная канализация, и мусороуборочные механизмы. И очень грустно смотреть на горы неубранных нечистот, которыми завалена Площадь корейской политики. Все, кому не лень, крадут цветы с общественной клумбы на этой площади, чтобы украсить свое жилище. Собственные ванные комнаты оборудуют снятыми с общественных фонтанов кранами. Полы на кухнях устилают тротуарной плиткой с ближайшей улицы. Политик в Корее перед выходом на площадь надевает черную маску, вооружается топором, прихватывает лопату и пустой мешок. Как разбойник с большой дороги. А если вдруг законопослушный прохожий встанет на пути и помешает воровать, тут как тут гангстер. Он всегда поблизости, и один удар ножа мгновенно решает проблему. Бандит знает, что может действовать безнаказанно, а кончатся деньги — он не унывает: без дела его нож не останется. На площади всегда готовы воспользоваться его услугами. Совсем ненадолго над этой многократно ограбленной, окровавленной площадью восходит черное солнце и спешит как можно скорее скрыться за домами, окрасив их потеками кровавого зарева. Это площадь кромешной тьмы, площадь наживы, вероломства и убийств. Вот что такое арена политики корейского государства. Добропорядочные люди сидят по домам, наглухо зашторив окна и накрепко заперев двери, и только изредка выбираются из дома, чтобы запастись провизией — горстью риса и пучком сушеного салата. А рынок — это уже Площадь экономики. Там вовсю идет торговля — горы краденого загромождают эту площадь. Вот мешок картофеля. Его хозяин держался за него до последней минуты, пока гангстер взмахом топора не отрубил ему руку. Вот кочан капусты со следами чьей-то крови. Вот испачканные спермой платья — они сняты с мертвых изнасилованных женщин. Здесь не в правилах развивать бизнес, собирая капитал по монетке. Не действует даже коварная капиталистическая мораль, сохраняющая хоть какие-то остатки человеческой совести. Нам милее корыстолюбие и прибыль, прибыль любой ценой. Продавец важнее покупателя. Площадь экономики Кореи окутана густым непроницаемым туманом, состоящим из смеси корысти, насилия, страха и тщеславия. Вы спросите о Площади культуры? О, там обильно цветет пустословие. В большой моде также выращивание мака. Процветают индивидуальные и массовые курсы подготовки специалистов по искусству утолять свои животные вожделения. Деятели, утомившиеся от свары на Площади политики, дружно сворачивают за угол и теплой компанией оседают в барах и кабаре, забываясь в пьяных оргиях. Здесь тратятся астрономические суммы. В лицо скрипачу, примостившемуся на возвышении у входа, бросают пачку ассигнаций, как кость голодной собаке. Здесь собирают обильный бумажный урожай балерины, как бы ненароком умело обнажающие укромные части тела в вихре пируэтов. Деньги так и сыплются к их ногам, их кошельки становятся все более увесистыми по мере роста популярности… Что касается поэтов, мастеров слова, то их упражнения в словесности приобретают форму софизмов. Теперь литература — нечто вроде психотерапии. Карман пуст, и традиционный объект вдохновения — женщина — для них стал недоступен. О критиках и говорить не стоит — самодовольные напыщенные типы, возомнившие себя товаром европейского или американского производства и от этого с презрением поносящие все отечественное. Простой народ больше не верит выкрикам с площадей и дорожит только одним — единственным прибежищем становится собственная семья. Дом стал тайником, скрывающим личную жизнь. Есть, конечно есть и такие, кто считает, что редкие лилии растут только в их доме. Девушка из интеллигентной семьи искренне восхищается своим отцом-казнокрадом: «Он отличный отец. Ничего страшного, что он не устраивает народ. Зато он умеет сохранить и защитить свое, заботится о семье. Какое нам дело до общественных интересов! У нас и своих забот полно. Нам нравится, когда наши кладовые полны. А площадь — что ж, пусть умирает.» Это и есть действительность Южной Кореи. Площадь опустела, никого нет.

Тен-сонсэн молча слушал взволнованную речь молодого друга. Не поддакивал, не возражал. Хранил бесстрастное молчание. Кажется, это устраивало обоих.

Затем достал серебряный портсигар. Угостил Менджюна сигаретой, закурил сам. Его рука слегка дрожала, когда он подносил зажигалку к сигарете гостя. В эту минуту Менджюн смутно ощутил нечто новое в их отношениях: Тен сошел с высокого пьедестала наставника и встал вровень с ним, Менджюном, готовый установить более близкие отношения. Это было одновременно и приятно, и грустно. На месте, которое занимал кумир, теперь пустота.

— А тебе не хочется стать горнистом, созывающим народ на Площадь?

— Не уверен. Слишком давят власти.