Чхе (Цой) Ин Хун Площадь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ах, какая страна! Наверное, народ там очень счастлив!

Воображение без устали водит кистью, продолжая рисовать одну за другой картины его будущей жизни в этой самой нейтральной стране.

А вдруг он женится на местной девушке? Эту мысль немедленно выбрасываем из головы. Он выбрал нейтральную страну совсем не для женитьбы. Невест и у нас хватает. А еще неплохо было бы устроиться в пожарную команду. Самое высокое место в городе — пожарная каланча. Сидишь, наблюдаешь, весь город под твоими ногами. А ты, словно бог на Олимпе, горделиво взираешь на грешную землю. До тебя доносятся песнопения. Далеко внизу маленькие, как козявки, снуют автомобили. Миниатюрными кажутся квадратные заводские корпуса с их трубами, игрушечные домики с крышами, как повернутые кверху ладошки… Все под твоими ногами. Любопытно, что делается в этих домиках? Он заглядывает под крышу одного из них. Там на коленях стоит мужчина. Он клянется в любви и говорит, что у него нет слов, чтобы ее выразить. Девушка, улыбаясь, смотрит на него с интересом…

— Верь ему. Он говорит правду! — вдруг срывается у него с языка.

Но девушка далеко, она не слышит этих слов. Ну и что, пусть не слышит. Беда невелика. На своем пути она встретит еще немало хороших людей. Да и советы со стороны, в сущности, никому не нужны. Никто не вправе давать советы другим. Только Всевышний может позволить себе это, но и он в последнее время заметно подустал. Не то, что раньше. Раньше он был куда более заботливым и внимательным. А сейчас его милосердие как-то убывает. Нет, что вы! Не потому, что люди качественно стали хуже. Просто в силу обстоятельств. Человек и Бог. В принципе два совершенно различных существа, далекие друг от друга. И их обоюдная холодность тоже вещь закономерная, вполне объяснимая. Внимание! Что такое? С каланчи отлично видно: начинается пожар в районе, где находится дом самого мэра города. Воет сирена, заблокированы близлежащие улицы и переулки. Суматоха, паника. Все бегают. Вот подъехали пожарные машины, из брандспойтов бьют мощные водяные струи. Гм… Дальше смотреть неинтересно. Все в порядке. Погасят. Главное — своевременно получить и передать правильную информацию. Это равносильно тому, что пожар погашен. Все остальное не так важно. И в делах человеческих точно так же… В сторону лишние разговоры в ответственный момент! Всем, всем на борьбу с огнем! Иначе не одолеем.

А может быть, лучше стать театральным кассиром? Здесь тоже нужны сноровка и ловкость. Надо довести автоматизм до такой степени, чтобы по рукам, появляющимся в окошечке кассы, угадывать возраст, пол, профессию и прочие особенности хозяев этих рук. Со временем можно стать непререкаемым авторитетом среди кассиров всей страны и возглавлять колонну на демонстрациях перед президентским дворцом, гордо размахивая плакатом с многозначительной надписью «За постоянный аншлаг в театральных кассах!» Мимо проходит студент, смотрит на плакат:

— О, в этом плакате есть нечто от модернизма.

Когда в театре только дневной спектакль, вечером касса не работает. Следовательно, вечер у него свободный. Переодевшись во все новое, он направляется в ближайший бар. Там к нему относятся очень уважительно, так как он умеренно пьет и щедр на чаевые. А одна молодая официантка даже дает ему понять, что она не прочь завязать с ним более близкое знакомство, но он молча, красноречивым жестом отказывает ей в этом, да так, что заставляет ее покраснеть до корней волос. Он занимает комнату в многоквартирном частном доме. Всегда уходит и приходит в определенное время, очень аккуратен в оплате аренды. Поэтому хозяйка выделяет его из остальных жильцов и даже пытается физически сблизиться с ним, но и ей он отказывает тоже. В ответ на ее жалобы на молодого жильца из восьмой квартиры, который постоянно напивается, вечно недоволен газовой плитой и вдобавок по нескольку месяцев не платит за квартиру, Менджюн шутя предлагает:

— Поселите в седьмую квартиру чиновника из газовой компании. Вот они и разберутся между собой.

Услышав это, хозяйка весело смеется. Словом, с ней у него установились хорошие дружеские отношения. В нейтральной стране у него масса возможностей. Вот почему он едет туда.

Он посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стенке. Из зеркала смотрело чужое, незнакомое лицо. Глаза красные, усталые. Щеки запали, волосы слишком длинны и спутаны. Ему бы надо выглядеть свежим, полным жизни, как майский цветок. Отчего у него такой усталый удрученный вид? Он снова спускается по лесенке. Пожилой матрос, который вчера ночью стоял на часах, шел мимо с деревянным сундучком на плечах. Завидев Менджюна, он приостановился:

— Мистер Ли, в Калькутте с меня причитается.

Это несомненно связано со скандалом, разразившимся на корабле вчера ночью. Ему пришлось в одиночку сдерживать взбунтовавшихся пассажиров, требовавших разрешения сойти на берег. Судовому начальству, разумеется, это было известно. Отчего-то в эти критические часы господин Муради, по долгу службы обязанный заниматься пленными и стрясать все возникающие проблемы, отсутствовал на месте, взвалив свои обязанности на переводчика Ли. Развитие событий еще больше укрепило доверие к Менджюну со стороны капитана, но соотечественники еще больше возненавидели его. Менджюн интуитивно чувствовал, что впереди ничего хорошего его не ожидает. Общая атмосфера была накалена. Против его воли пришлось стать центральной фигурой. Откровенно говоря, Ким — зачинщик вчерашней драки — с самого начала был крайне неприятен ему, хотя в причинах этой неприязни он до конца еще не разобрался. А пожилому матросу, видимо, все было ясно. Он поставил свой деревянный сундучок у ног и предложил Менджюну сигарету:

— Я слышал, в Калькутте всем разрешат сойти на берег.

— Тогда и поставите выпивку?

— Ну да.

— А по какому поводу?

— Как по какому? Хе-хе…

Старый морской волк озадаченно посмотрел на него.

Вроде бы простой вопрос, но он не умел объяснить, почему Менджюн ему так симпатичен. Да, видно, умственная гимнастика для него непривычна. Но Менджюн настойчиво переспросил, глядя в упор на оторопело хлопающего глазами старого человека:

— За что же вы собираетесь угощать меня?

Матрос, взваливая на спину свой сундук, бросил через плечо:

— Просто мне так хочется. И все.

Глядя ему вслед, Менджюн подумал, что он молодец, нашел все-таки что ответить. Он собрался было вернуться в кубрик, но раздумал и направился на корму. Почему-то ему особенно полюбилось это место на корабле. Здесь он часто проводил время, когда, хотелось побыть одному, погрузившись в невеселые размышления. В таком настроении ноги сами несли его сюда. Здесь всегда безлюдно, тихо, никаких отголосков людских страстей. Чисто вымытый голый настил палубы, солнечные блики на нем. Прислонившись к поручням, он подолгу наблюдал за дорожкой, которая оставалась позади судна, озабоченно продолжавшего свой неторопливый бег по безбрежному простору океана. В такие минуты почему-то вспоминались школьные годы. Тогда он тоже любил посидеть на солнцепеке и поразмышлять, привалившись спиной к школьному забору. Он с детства людным местам предпочитал уединение. Наедине с собой ему было хорошо. Пусть убогий и бедный, но это его собственный мирок, где он чувствует себя полновластным хозяином. В этот мир никто и сунуться не посмеет. Вот почему он любил уединение. Оно было как нора, где может укрыться слабое существо. Пещера, найденная им для себя на Нактонганском фронте, тоже была такой норой. Ее местонахождение он держал в секрете до конца. Про нее так никто и не узнал, иначе она потеряла бы для него свое значение. Ынхэ знала, но она была там полноправной хозяйкой. Он позволял ей делить с ним этот каменный мешок, как дикий лесной зверь приводит в свое потаенное логово только свою самку и разрешает ей жить там. Да, человек недалеко ушел от животного. Например, он, Менджюн, такой, а каковы другие, не ему судить. Почему ему пришло в голову облюбовать для себя это тесное укрытие всего в несколько метров площадью на фронте, где рекой текла кровь людей, где каждый старался убить, уничтожить возможно большее число себе подобных? Может быть, он действовал интуитивно, спасая собственную жизнь? Или в надежде встретить любимую, Ынхэ, и укрыть ее здесь? Не смеши. Постыдился бы. Для Господа, вершителя человеческих судеб, все люди — на одно лицо, как серые рубашки буддийских монахов. Человек, потерпевший поражение в своей битве, уползает в нору. На белом свете нет ни одного человека, не знающего горечи поражения. Каждому, рожденному человеком, приходится хоть раз в жизни, да испить этой горечи. Другое дело, как на нем отразится это поражение, как он встретит его — по-животному низко или по-человечески достойно. Менджюну совсем не хочется быть героем, выдающимся из общего ряда человеком. Ему больше по сердцу обычные люди. И его место среди них. Остаться безымянным в безымянной толпе. Ему нужен только кусочек собственного мира, пусть величиной с ладонь, и друг, с кем можно разделить это существование. Его личная жизнь должна быть запретной зоной для чужих. Никто другой не имеет права хозяйничать в ней. Но, оказывается, это так трудно, почти невозможно осуществить!

Менджюн сосредоточил внимание на ярко освещенных палящим солнцем досках палубного настила. Свет падал неровно, образуя мелкопятнистую тень. Интересно, в чем секрет этой игры света и теней? Должно быть, структура древесины, естественный узор на срезе доски так отражает свет. Так или иначе, но солнечные лучи, попадая на настил палубы, отражаясь от ее поверхности, преломлялись неоднородно. Он опустился на корточки и ощупал ладонями шершавую поверхность деревянного настила. Через ладони ему передалось тепло нагретого дерева. Вначале ощущение шершавости было неприятно, но тепло, проникающее в каждую клеточку тела, постепенно вытеснило неприятные ощущения, внушая чувство надежности и просветления. Менджюн гладил ладонями эти доски с такой нежностью, будто прикасался к телу своей любимой Ынхэ. Было, было время, когда он подолгу не мог оторвать своих рук от притягивающего к себе, как магнит, женского тела. Солнце припекало все сильнее, пол заметно нагревался. Удивительная вещь солнечные лучи. Нежно и любовно согревают они все, что попадается на их пути. Но попробуй поймай. Не поддаются, ускользают. Он попытался ухватить ладонью юркого солнечного зайчика, нет, тщетно. До чего же низменная вещь — человеческая рука. Ей бы только что-нибудь пощупать, подержать, ухватить. Без этого ей и жизни нет, без этого она не может существовать.

Это морское путешествие для него — рейс надежды, путь в новую жизнь. Тогда почему ему так тоскливо и одиноко? Скоро Калькутта. Господин Муради и старый матрос обещали поставить выпивку. Он поднялся, подошел к поручням, облокотился на них и загляделся на кипящий бурун, вырывающийся из-под кормы и образующий длинный затейливый шлейф. Вдруг из пены буруна выскочило вверх что-то белое и камнем полетело прямо в него. Он съежился, втянув голову в плечи, но белый предмет молнией промелькнул мимо его головы. Оглянувшись вслед, Менджюн узнал в птице свободно и радостно парившую чайку. Она проверяла свои силы, то стремительно падая вниз, то с еще большей скоростью взмывая вверх. Птицы свободны. Беспокойные призраки, неотступно следовавшие за ним со дня посадки на корабль, внезапно ассоциировались с этой быстрокрылой чайкой, которая словно смеялась над его медлительностью. Закружилась голова. Он прижался лбом к перилам, постоял так, подождал, пока успокоятся нервы. Вдруг на него накатила нестерпимая тошнота. Только успел перегнуться через ограждение, как из него прямо в глубокие белопенные водные борозды хлынула мутная жижа. Плевок в широкую физиономию смеющегося над ним океана. Он выплюнул в океан всю скопившуюся в нем горечь. Это не была морская болезнь. Океанский корабль велик, и на море полный штиль. Никогда с ним такого не бывало. Все еще чувствуя легкое кружение в голове, он медленно побрел по палубе. Дойдя до поста часового, снова выплюнул накопившуюся слюну, повернул к коридору, ведущему в его кубрик. Дверь в коридор открыта настежь, но заслонка иллюминатора низко опущена, поэтому внутри довольно сумрачно.

Еще при входе в свой кубрик он почувствовал присутствие преследовавшей его тени. Казалось, она таится где-то в коридоре и внимательно следит за ним. В изголовье постели Пака он увидел недопитую бутылку водки. Схватив ее, он резко обернулся назад. Белесая тень стремительно уносилась по коридору. Менджюн с силой швырнул бутылку ей вслед. Ударившись о порог, бутылка разбилась вдребезги. Он остолбенело застыл на месте, уставившись на разлетевшиеся во все стороны осколки. Пак недоуменно разинул рот, не понимая, в чем дело. А Менджюн полез наверх, на свое место. Растянулся на постели, скрестил на груди руки. Пульс резко участился, сердце ходит ходуном, как кузнечные мехи. В глазах мелькает проносящаяся пушечным снарядом белая птица. Он рывком сел в постели, потом снова упал навзничь. Он метался, то раскидывая руки и ноги, то сжимаясь в комок. С ним творится что-то неладное. Заболел? Надо бы поспать, но разве уснешь! Он спустил ноги, спрыгнул вниз. Мимоходом бросил взгляд на соседа, который так и стоял на месте в замешательстве. Пак было собрался задать вопрос, но Менджюн сделал вид, что не заметил этого, и выскочил из кубрика. Из других дверей высунулись лица, но, увидев Менджюна, моментально скрылись, как по команде. Тишина.

Направился к капитану, но того в каюте не оказалось. Там висело зеркало. Менджюн подошел к нему посмотрел на свое отражение и повернулся к нему спиной. Перед глазами всплыла вчерашняя драка, а на фоне ее носилась чайка, которая только что над кормой показывала ему свое умение летать. Он вновь почувствовал тошноту и стиснул зубы, глотая накопившуюся горькую слюну. Из открытого окна доносились крики чаек. Он подошел к окну, высунулся и посмотрел вверх. Чайки отдыхали, удобно устроившись на мачте. Они ворковали между собой, и их любовные излияния были ему как плевок в душу. Затекла шея, он отошел от окна. Недобрые, нехорошие птицы. За что они все ополчились против него? Перед глазами маячили сидящие на мачте птицы. Он опять посмотрел в зеркало и увидел в собственных глазах отчаяние. Открыл шкаф. В его углу с правой стороны стоит охотничье ружье. Проверил магазин: пусто. Патроны лежат отдельно, в коробке. Зарядил, спустил предохранитель, осторожно подкрался к окну, держа ружье наизготовку. Чайки все так же сидели на мачте. Поднял ствол, приложил приклад к плечу, прицелился. Мачта высокая и прямая, как древко копья. Белые птицы сидят неподвижно. На небе ни облачка. Та чайка, что сидела пониже, ближе к нему, уже на мушке. Нажать курок, и эта вольная птица вмиг станет безжизненным комком, сразу упадет вниз. Но что за наваждение? Вместо только что бывшей у него на мушке белоснежной чайки он видит через прицел совсем другую малюсенькую пташку!

Вспомнился последний разговор с Ынхэ. Они оба знали о генеральном контрнаступлении, которое должно было вот-вот начаться, но, несмотря на это, их тайные свидания продолжались. В тот день они лежали рядом, утомленные любовью, далекие от мирских забот. «Слушай…» — ее голос донесся до него будто откуда-то издалека, как со дна глубокого колодца, и вдруг показался незнакомым. «Да?» — отозвался он и понял, что необычным в ее голосе была какая-то особая бесконечная нежность. Она обняла его и стала целовать тоже какого по-особенному, нежно воркуя, как те чайки на мачте. «Послушай, я, кажется…» «Не может быть! Что ты говоришь?» Догадавшись, о чем она пыталась сказать, он сел и стал смотреть на ее живот. Во впадине пупка скопился и поблескивал пот. Он потянулся к ее губам. Они были солоноваты, как морская вода. «Я рожу дочку!» От ее стройного, подтянутого тела у него всегда захватывало дух. И где-то в глубинах этого тела было море, где плескалась золотая рыбка — их дочь. Женщина взяла мужчину за плечи и притянула к своей груди, впустив его в глубокое море, скрытое в густом лесу между полных белых ног. «Я рожу дочку. Первой у меня будет дочь». Увидев в прицел ружья другую, незнакомую птицу, Менджюн понял, кто это. Он встретился глазами с этой маленькой птичкой. Она пристально смотрела вниз. Это были те самые глаза. Глаза без лица, скрывавшиеся внутри Ынхэ. В это время раздался голос птицы-матери. Не стреляй в наше дитя! Приклад, прижатый к щеке, задрожал. Это всего лишь комок пуха, осевший на прицел. Вершину мачты окутало облако.

Натужно пыхтя, как испорченная машина, он с трудом вылез из окна обратно в каюту и положил у ног ружье. В зеркале увидел совершенно чужое лицо, покрытое крупными каплями пота, с дрожащими желваками на скулах.