— А ты посмотри. — Васнецов передал бинокль Чигрину. — Крайний дом, крытый железом. У сарая — штурмовое орудие, а справа — танк. Замаскирован под копенку с сеном.
— Надо же! — присвистнул Григорий Чигрин. — Я и не заметил. Коля, у соседнего дома — тоже танк, а вот еще, еще…
Матвеев Курган стоит на высоком берегу реки. С него открывается широкая панорама. Нелегко выбить отсюда фашистов.
И СНОВА В БОЙ
В начале февраля влажные азовские ветры принесли в низовья Дона тучи. Мокрый снег сменялся без конца моросящими дождями, зачастили туманы. Потемнели поймы речушек, лугов, придорожные кюветы, обнажились бугры, почернела выброшенная армейскими лопатами и тротилом земля. «Сиротская зима», — говорили меж собой батарейцы. «Гнилой сезон, — отвечали им сельчане. — Ох и много с ним горюшка: то хлябь, то мороз. Нынче проедешь, завтра застрянешь. Такой он у нас, февраль».
Бесцветная, тусклая стояла погода. По утрам на крышах домов, деревьях, обрывках проводов высыпала белесая изморозь. Но проходил час, другой — и она превращалась в прозрачные капли. Вновь наплывали тучи, сыпал мелкий дождь. А кому по душе день с серым небом и чудными холодными каплями… Бойцы на все лады кляли небесную канцелярию.
Распутица принесла немало хлопот. Бронетранспортеры застревали на разбитых дорогах, глохли во вспучившихся ручьях и заболоченных низинах. Их приходилось толкать, а то и выносить на руках. Кавалеристы сочувственно глядели на артиллеристов — мокрых, облепленных с ног до головы грязью. Подчас спешивались и впрягались вместе с ними в работу.
В Матвееве Кургане противник закрепился прочно, успел подтянуть сюда крупные силы.
Радостью тех февральских дней были встречи в освобожденных хуторах и станицах. Старики-казаки, казачки наперебой приглашали в дома. Угощали соленьями, вареной картошкой, иногда молоком, сметаной, а то невесть как сохранившимся салом — всем, что осталось после вражеского нашествия. Угощали щедро, от чистого сердца.
Сельчане с горечью рассказывали о своей жизни под немцем, при фашистском «новом порядке», когда царил повальный грабеж, расстрелы. По спинам стариков пошли нагайки. Вернулось канувшее в Лету время свинца и розги. Фашисты уничтожали коммунистов, комсомольцев, активистов. Случалось, ради прихоти выведут кого-либо и полоснут из автомата. Человеческая жизнь дешево ценилась во время оккупации.
В Койсуге в 530-й влились три паренька. Они были настолько истощены, что начальник штаба полка усомнился в том, что они совершеннолетние.
— Уж больно вы, хлопцы неказисто выглядите. Может, повременим с армией? Обрастите на домашних харчах мясом, окрепните.
— Нам нельзя ждать, — шагнул вперед Богданенко, невысокий черноглазый парнишка. — Не имеем права. Зачислите нас, товарищ майор, в полк. Не подведем.
Голос Богданенко звучал так искренне, что начальник штаба не выдержал.
— Хорошо, доложу о вашей просьбе командиру полка.
Герой Советского Союза В. А. Богданенко.
Минут через двадцать в штаб пришли старики и стали просить за ребят.
— Больше у нас ничего не осталось, — поклонился командиру полка белый как лунь старик. — Отдаем вам наших внуков. Правда, пока мелковаты, но ничего, окрепнут. Злости у них на фашистов много. Не посрамят нас, а вас в бою не подведут.
Командование пошло навстречу сельчанам. Через райвоенкомат хлопцев зачислили на все виды полкового довольствия. Зубков, Чумаков, Богданенко попали в батарею старшего лейтенанта Сыроежкина. Ребята старательно осваивали боевые специальности.
— Ненавидят гитлеровцев люто, — говорил о новичках Сыроежкин. — Только и твердят: «Мстить, мстить, мстить»… Как бы не сорвались.
Старший лейтенант как в воду смотрел. В одном из боев на батарею вышла группа гитлеровцев. Немцы пришли сдаваться в плен. И тут случился казус. Богданенко ударом приклада карабина свалил с ног здоровенного рыжего детину, тут же оказался верхом на фрице и продолжал колотить его кулаками.
— Вот тебе за все, за все! — приговаривал Богданенко, пока командир батареи не оторвал его от гитлеровца.
— Дайте я, прикончу его, гада! — рвался из рук Сыроежкина Виктор. — Дайте, товарищ старший лейтенант.
— Богданенко, прекратите! Он шел сдаваться к нам в плен. Понимаете? Сдаваться! А пленных… Да вы что делаете?
— Они… Они со мной что сделали?
Из глаз красноармейца брызнули слезы. Он сбросил полушубок, приподнял гимнастерку. Спина Виктора была в синих рубцах.
— Ремнями они приручали меня к «новому порядку». Да я их, гадов, зубами готов грызть, а вы о пощаде…
Сыроежкин изменился в лице, глухо сказал в ответ:
— Опусти гимнастерку и прекрати, мальчишка! Мы будем мстить, но мстить на поле боя.