Становление Руси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы с намерением распространяемся о Несторе и Сильвестре, чтобы воздать должное каждому из этих двух основателей русской историографии и по мере сил способствовать более правильному взгляду на происхождение нашей летописи. Вопрос о начальной Русской летописи занимал многих ученых и имеет обширную литературу. Назову важнейшие труды по этому вопросу:

Шлецера Nestor. 4 Bande. Gottingen. 1802–1809. Этот труд переведен по-русски Языковым. Тем же трудом вызвано исследование Круга Chronologie der Byzantiner. СПб. 1810/ П. Строева «О византийских источниках Нестора» в Трудах Об. И. и Др. IV. (Ему принадлежит честь первому указать на хронику Георгия Амартола, как на главный источник для нашей начальной летописи.) Перевощикова «О русских летописях и летописателях» в Трудах Рос. Акад. ч. IV. 1841. Буткова «Оборона летописи Русской от навета скептиков». СПб. 1840. Кубарева «Нестор» в Русск. Историч. Сборнике 1842. т. IV. Иванова две статьи о летописях в Ученых Зап. Казан. Университета. 1843. кн. 2 и 3. Кн. М. Оболенского «Супральская летопись». М. 1836, а также «Летопись Переяславля Суздальского» во Временнике Об. И. и Др. IX и «О первоначальной Русской летописи». М. 1870, с приложением 1875 г. Беляева «О Несторовой летописи» в Чт. Об. И. и Др. 1847. V. и еще во Временнике II и V. Поленова «Библиографич. обзор рус. летописей». СПб. 1850. Казанского статьи о летописях во Времен. III, X и XIII. Более всех посвятил труда и времени этому вопросу М. П. Погодин, который печатал исследования о нем отдельно и в повременных изданиях, а потом собрал и свел их в своих «Исследованиях, Замечаниях и лекциях о Русской истории». T. I и IV. В первом томе заключается и его полемика с так наз. Скептическою школою, отвергавшею достоверность древней летописи. Представителями этой школы были: Кагеновский «О баснословных временах Русской истории» в Учен. Зап. Москов. Универ, год III. №№ 2 и 3., С. Строев «О мнимой древности Русской летописи». СПб. 1835 и «О недостоверности древней Русской историю). СПб. 1834 (под псевдонимом Скромненко). Того же летописного вопроса касались наши историографы Татищев, Карамзин, Полевой и Соловьев при обозрении источников Русской истории и памятников древнерусской Словесности; кроме того, Шевырев в I томе своей «Истории Русской Словесности» и Костомаров «Лекции». СПб. 1861. Далее замечательны труды: Срезневского в Известиях Акад. H. III и VIII, Лавровского «О летописи Якимовской» в Учен. Зап. Втор. отд. Акад. H. III, и Бестужева-Рюмина «О составе Русских летописей» в 4 выпуске Летописи занятий Археографической комиссии. Последний труд представляет полный и тщательно составленный свод всех предыдущих работ по этому вопросу. Рассудова «Несколько слов по вопросу о первых рус. летописях». Москов. Университетские Известия. 1868. № 9. Архангельского «Первые труды по изучению начальной рус. летописи». Учен. Зап. Казан. Унив. 1885 г. Сюда же можно отнести Сенигова «Исследование об истории Татищева». Чт. О. И. и Д. 1887. IV.

Известно, что составление «Повести временных лет» еще в древней России приписывалось киево-печерскому иноку Нестору. Это мнение до недавнего времени оставалось господствующим в нашей историографии; хотя некоторые ученые (напр., Срезневский и Костомаров) уже высказывали сомнение в его справедливости и предположение, что начальная летопись, вероятно, принадлежит не Нестору, а Сильвестру Выдубецкому. Мы решительно присоединяемся к последнему заключению.

Вот главнейшие наши основания:

1. Нестор сам заявляет о себе в своих произведениях, именно в Житии Бориса и Глеба и в Житии Феодосия Печерского, заявляет согласно с обычаем того времени в предисловии или в послесловии. Но в летописи он нигде себя не называет и нигде этого труда себе не приписывает. В дошедших до нас списках летописных сводов в заглавии большею частию говорится: «Се повести временных лет черноризца Феодосьева монастыря Печерского», и в одном только Хлебниковском списке, относящемся к XVI веку, стоит: «Нестора, черноризца Федосьева монастыря». Но в древнейшем списке, Лаврентьевском, совсем нет слов о черноризце Печерского монастыря. Очевидно, это прибавка позднейшая, вставленная под влиянием уже сложившегося мнения, что летопись принадлежит Нестору. Повод к такому мнению мог подать инок печерский Поликарп, который называет Нестора летописцем в своем послании к Акиндину и в «Житии 11икиты Затворника». Поликарп писал более ста лет спустя после Сильвестра: он или смешал его труд с произведениями Нестора, которого авторская слава была велика особенно между печерскими иноками; или (что вероятнее) назвал последнего летописцем по отношению к Печерскому монастырю, т. е. к его Житию Феодосия, которое есть в то же время начальная летопись этого монастыря.

2. Сличение «Повести временных лет» с несомненными произведениями Нестора, т. е. с Житием Бориса и Глеба и с Житием Феодосия, ясно указывает, что первая не могла быть написана тем же лицом: ибо между ними встречаются существенные разногласия. Например, в летописи при рассказе о введении Студийского устава в Печерский монастырь сказано, что Феодосий принимал всякого приходящего; «к нему же и аз придох худый и недостойный раб, и прият ми лет ми сущю 17 от рождения моего». Между тем в Житии Феодосия Нестор говорит о себе: «Прият же бых игуменом Стефаном, я яко же от того острижен быв». Отсюда ясно, что не Нестор говорит о своем вступлении в монастырь семнадцатилетним юношею при Феодосии; да он сам в Житии не скрывает, что лично не знал игумена и писал о нем по рассказам других. Разноречие в рассказе об убиении Глеба в летописи и в сочинении Нестора мы уже приводили. (Сказание о Борисе и Глебе позднейшей, не Несторовой, редакции следует в этом случае летописи.) Затем можно указать на другие, более мелкие разногласия, каковы: разные лица, посредством которых Феодосий достал Студийский устав, разница в рассказе о кончине Феодосия, о назначении ему преемника и пр. (Разногласия Нестора с летописью особенно ярко указаны Казанским в Отечест. Зап. 1851. Январь.)

3. Что начальная летопись составлена игуменом Сильвестром, о том он сам свидетельствует по обычаю в конце ее, именно под 1110 годом: «Игумен Сильвестр святого Михаила написах книги си летописец, надеяся от Бога милость прияти, при князе Володимире, княжащу ему в Киеве, а мне в то время игуменящу у св. Михаила, в 6624 (1116) индикта 9 лета, а иже чтет книги сия, то буди ми в молитвах». Обыкновенно думали, что Сильвестр был только переписчиком «Повести» и ее продолжателем. Несостоятельность такого предположения вытекает из сличения начала «Повести» с приведенною сейчас припискою Сильвестра. В начале ее есть хронологическая роспись киевских князей от Олега до смерти Святопол-ка-Михаила. Следовательно, «Повесть» начата после 1113 года, в княжение Мономаха; приписка Сильвестра тоже подтверждает, что он написал свой летописец при Мономахе и закончил труд в 1116 году. Нет и малейшей вероятности предположить, чтобы в этот короткий промежуток времени (1113–1116) Нестор в Печерском монастыре составил летопись; а Сильвестр успел достать ее и переписать, да еще выдать за собственное произведение, ни словом не упомянув о Несторе.

4. Сведения, добытые для «Повести» от весьма разнообразных лиц, между прочим, от знатнейших бояр и самих князей (например, договорные грамоты), и несколько официальный характер летописи указывают, что она принадлежала не простому, смиренному иноку, а игумену, который был вхож в княжий дворец, призывался иногда в княжую думу, участвовал в торжествах, посольствах и вел знакомство и дружбу с важными боярами (каковы, напр., Ян Вышатич и Гюрята Рогович). Ни на какое подобное знакомство с князьями и боярами нет и помина в упомянутых выше произведениях смиренного Нестора. (Официальный характер летописи доказывал и сам главный защитник ее мнимой принадлежности Нестору М. П. Погодин. См. его Исслед. и лекции. IV, стр. 7.) Что летопись предпринята была игуменом Выдубецкого монастыря и при поощрении самим Мономахом, естественно вытекает из близких отношений этого монастыря к своему благодетелю Всеволоду и его потомству. И действительно, «Повесть», после знаменитой Печерской обители, следит за главными событиями Выдубецкого монастыря более чем за каким-либо другим. Особенно хвалебный тон летописи ко всему, касающемуся Владимира Мономаха, а также помещение его письма к Олегу и Поучения детям, несомненно, указывают на личные отношения летописи к этому князю и на покровительство последнего; что подтверждается и последовавшим вскоре после летописного труда назначением Сильвестра епископом в родной Мономаху Переяславль.

5. Рядом с мнением, которое приписывала летопись Нестору, в древней России сохранилось и другое мнение: что начальная летопись принадлежала Сильвестру. Вместе с тем видим и намек на отношение этого труда к Мономаху; может быть, намек этот подкреплялся тогда какими-либо летописными или другими указаниями, до нас не дошедшими. А именно, в Никонов, своде под 1409 г. читаем: «И первии наши властодержцы без гнева повелевающи вся добрая и не добрая прилучившаяся написовати, да и прочие на них образцы явлени будут, якоже при Володимире Мономасе оного великаго Сильвестра Выдубецкаго не украшая пищущаго, да хощеши прочти тамо прилежно».

После вопроса о сочинителе «Повести» важен вопрос об ее источниках. В этом отношении господствует мнение, что летописец пользовался некоторыми сказаниями и повестями, будто бы написанными еще до него. Внес ли эти сказания сам начальный летописец или они внесены в летопись позднее, о том существуют разные предположения ученых; ибо начальная летопись не дошла до нас в своем первобытном виде, а дошла с сокращениями, вставками и искажениями, которые делали в ней позднейшие списатели и составители сводов. Не отвергая позднейших вставок, нахожу, что мнение как об них, так и о повестях, которыми будто бы пользовался сочинитель летописи, преувеличено. Например, находящийся в ней рассказ об ослеплении Василька считается отдельным сказанием, которое было написано каким-то Василием. Это предположение основывается на словах летописи: «Василькови же сущю Володимери, и мне ту сущю приела по мя князь Давыд, и рече: Василю, шлю тя, иди к Василькови, тезу своему» и т. д. Здесь рассказчик называет себя Василием. Но действительно ли отсюда следует, что была особая Повесть об ослеплении Василька, написанная каким-то Василием и вставленная в летопись? Полагаю, что нет. Во-первых, рассказ о Васильке тесно слит со всем остальным, и невозможно найти, где начало, где конец этой будто бы вставленной повести. Во-вторых, если сличим с другими рассказами очевидцев, на которых ссылается Сильвестр, то увидим, что он нередко сохраняет тон рассказчика и говорит от его имени в первом лице. Так, под 1071 годом он передает известие о волхвах, с которыми имел дело Ян Вышатич в Суздальской земле. Очевидно, все это он слышал от самого Яна, хотя и говорит о нем здесь в третьем лице. Но под 1096 г. передает рассказ новгородца Гюряты Роговича о диковинах в Югре и ведет этот рассказ уже в первом лице. Не укажи он прямо на разговор свой с Гюрятою, и это известие можно бы почесть такою же вставкою или отдельным письменным сказанием, как и ослепление Василька. Очевидно — никакой особой писаной повести об этом ослеплении не существовало во время летописца; а последний просто передает некоторые подробности из своих расспросов какого-то Василия, который по поручению Давида Игоревича вел переговоры с Васильком, сидевшим в темнице. Припомним, что Василько Ростиславич после Любецкого съезда, проезжая мимо Киева, остановился у Выдубецкого монастыря и приехал в этот монастырь поклониться Св. Михаилу; здесь и ужинал; после того, не заезжая в Киев, хотел продолжать путь, когда его заманил к себе Святополк. Без сомнения, у Василька были какие-то особенно дружеские связи с Вы-дубецким монастырем, и отсюда понятно, почему игумен этого монастыря Сильвестр с такими подробностями и таким участием передает бедствие, постигшее князя. Под 1114 годом записан еще рассказ о северных диковинах, начинающийся словами: «Пришедшю ми в Ладогу, поведша ми Ладожане». Эти слова не означают непременно, чтобы летописец сам ходил в Ладогу или что это известие есть позднейшая вставка. Летописец, вероятно, и здесь ведет повествование от имени лица, которое ему рассказывало и которое ссылается как на свидетеля на Павла, ладожского посадника; а этот Павел был современник Сильвестра. В Новгородской Первой летописи под 1128 годом упоминается Мирослав Гюрятинич, которому Мономахов внук Всеволод дал посадничество. Конечно, это сын Гюряты Роговича; следовательно, последний был современником Сильвестра и притом из числа новгородских бояр, наиболее приверженных к Мономаху.

Что касается до видного места, отведенного в «Повести временных лет» начальной истории Киево-Печерской обители и деятельности Феодосия, оно объясняется прежде всего великим значением и великою славою, которыми в то время пользовалась эта обитель, и особенно тем сильным, еще живым впечатлением, которое оставил после себя Феодосий. Подробности, сюда относящиеся и приводимые иногда в первом лице, точно так же могли быть записаны Сильвестром прямо со слов некоторых печерских инодов. Весьма возможно, что подробности эти, по крайней мере отчасти, принадлежат лично самому Сильвестру; ибо ничто не мешает предположить, что игумены и епископы того времени начали свое иноческое поприще именно в Печерской обители. (Симон в послании к Поликарпу говорит, что число таких епископов было более 30; между тем как источники поименно назвали только половину этого числа.) Может быть, к самому Сильвестру относятся известные слова: «К нему же и аз придох худый… и прият мя лет ми сущю 17». А также: «Аз же грешный твой раб и ученик не доумею, чим похвалити добраго твоего жития и воздержания». Или: «Молися за мя, отче честный, избывшему быти от свети неприязнены и от противника врага соблюди мя твоими молитвами». Вообще деятельность Феодосия в том виде, в каком она сообщена летописью, по некоторым признакам описана лицом, знавшим его лично, одним из его учеников, но описана несколько иначе, чем в Житии, которое принадлежит Нестору. Едва ли нужно предполагать, что в «Повесть временных лет» вошли места из какой-то еще неизвестной нам летописи Печерского монастыря; все это мог написать сам Сильвестр, отчасти по собственной памяти, отчасти по рассказам других иноков.

Точно так же невероятно и предположение некоторых ученых, занимавшихся вопросом о летописи, будто автор ее имел в числе своих источников сочинения Иакова Мниха, именно Житие Владимира и Житие Бориса и Глеба. Мы уже заметили, что эти сочинения несправедливо приписываются тому же Иакову Мниху, который написал Похвалу Владимиру, и что они принадлежат позднейшему времени. Сходство их в некоторых подробностях с летописью объясняется заимствованиями из последней, а не наоборот. Вопрос о том, до какого года Сильвестр довел свою «Повесть», также решали гадательно. Помянутая его приписка 1116 года приведена в Лаврентьевском списке под 1110 г. Но отсюда еще нельзя утверждать, что он закончил свою летопись именно 1110 годом. Он, может быть, вел ее до самого 1116 года; а приписка его позднейшими описателями и продолжателями поставлена не на своем месте, подобно Поучению Мономаха, которое встречается в Лаврентьевском списке (где оно только и сохранилось) под 1096 годом, хотя написано, несомненно, позднее. В каком именно году написано это Поучение, неизвестно; судя по некоторым признакам, около 1118 года. Погодин доказывал, что первоначально оно сочинено в 1099 году, а позднее слегка дополнено (Известия 2-го Отд. Акад. H. X.). Не решая вопроса, думаем, что Сильвестр, по желанию или соизволению Мономаха, мог прибавить Поучение к своей «Повести временных лет» и после ее окончания. Да и самая эта «Повесть», вероятно, имела в виду сыновей и внуков великого князя. Что в Лаврентьевском своде приписка Сильвестра могла быть поставлена не на своем месте, доказывает Никоновский свод, где та же приписка, только более распространенная, встречается именно под 1116 годом. Известие о третьем перенесении мощей Бориса и Глеба, записанное под 1115 годом, судя по тону и обстоятельному рассказу (Ипат. список), едва ли не принадлежит Сильвестру, который тут же упоминается в числе игуменов, присутствовавших на торжестве.

В последнее время вопросом о начальной летописи наиболее занимался академик Шахматов. Кроме помянутых выше, см. его статьи: «Исходная точка летосчисления Повести временных лет» и «Хронология древнейших рус. летописных сводов» (Ж. М. Н. Пр. 1897. Март и Апрель). Он объясняет ошибку «Повести» в обозначении начала царствования Михаила III Византийского 852 годом вместо 842-го перенесением сей ошибки из «Летописца вскоре» патриарха Никифора. Этот летописец он считает одним из источников «Повести времен, лет». А сию повесть считает летописным сводом, составленным во второй половине XI века и дошедшим до нас в двух редакциях. В заседании Общ. Любителей Древ, письменности 1897 г. 31 января он делал сообщение о составе и времени написания «Повести временных лет»; причем древнейшую часть ее относил к 1118 г., опираясь на Поучение Мономаха, которое, по его мнению, окончено в И 17 г. (См. Археолог. Известия. М. 1897. № 3.) См. также его статью «Начальный Киевский летописный свод и его источники» в юбилейном сборнике в честь В. Ф. Миллера. М. 1900 г. Тут он говорит, что «Повести врем, лет» предшествовал Начальный летописный свод, и разбирает, откуда что он взял, главным образом из Еллинского летописца, составленного в Болгарии в X веке; причем этот свод был без хронологии. Автором же «Повести времен, лет» считает игумена Сильвестра. Некоторые замечания г. Истрина на эту статью в Визант. Врем. X. 1903 г. 1–2. Проф. Соболевского «Древняя переделка начальной летописи» (Ж. М. Н. Пр. 1905. Март).

Из апокрифических сказаний, вошедших в начальную Русскую летопись, заслуживает внимания рассказ о посещении апост. Андреем Киева и Новгорода. По сему поводу см. проф. Сперанского «Деяния ап. Андрея в славяно-русских списках» (Древн. Моск. Археол. Об. XV. М. 1894) и К. Истомина «Из славян, рус. рукописей об ап. Андрее» (Вестник Археологии и Истории. XVI. СПб. 1904).

С вопросом о начальной Русской летописи тесно связан вопрос о происхождении Русского государства. Сличение всех существующих списков летописи, а также польских хроник, которые пользовались русскими летописями, приводит к следующнему выводу: в «Повесть временных лет» уже была внесена басня о призвании Варягов; но при этом еще не смешивалась Русь'с Варягами. В последнем особенно убеждают меня Длутош и Стрыйковский, которые могли пользоваться списками русской летописи более древними, чем сохранившиеся до нашего времени. (Последние восходят не ранее как ко второй половине XIV века, именно Лаврент. список.) Мое мнение подтверждается свидетельством краткой хронографии, написанной в Новгороде в конце XIII века и известной под именем «Летописца патриарха Никифора» (Рукоп. Моск. Синод, библиотеки под № 132). Здесь сказано: «придоша Русь, Чудь, Славяне, Кривичи к Варягом, реша» и пр. У Татищева в I томе помещен отрывок из летописи, которую он неосновательно приписывает Иоакиму, первому новгородскому епископу. Эта летопись есть, очевидно, риторическое произведение позднейшего времени; но по справедливому замечанию С. М. Соловьева, составитель ее, без сомнения, пользовался начальною Новгородскою летописью, которая до нас не дошла (Истор. России. III. 140). В этой так наз. Якимовской летописи рассказывается басня о новгородском старейшине Гостомысле и его трех дочерях, из которых младшая сделалась женою старшего из трех призванных варягов, Рюрика. Тут также не смешивается Русь с Варягами: Варягов наряду с другими племенами призывает Русь. (Подробне эти соображения в моей статье «Еще о норманизме».)

Вопрос о Варягах и Руси породил обильную литературу в нашей историографии и филологии. Назовем наиболее замечательные труды и мнения. Скандинавское происхождение Руси доказывали, во-первых, члены Петербургской Академии Наук XVIII столетия Байер (De Varagis и Origines Russicae в Comment. Academiae Pet. IV и VIII), Миллер (Origines gentis et nominis Russorum), Cmpummep (Memoriae populorum и История Российская) и Шлецер (Nestor), кроме того Струве (Dissertations sur les anciens Russes. 1785) и Тунман (Untersuchungen. 1772–1774); а в XIX столетии: Лерберг (Исследования, в переводе Языкова. СПб. 1819), Френ (Ibn-Forzlan, СПб. 1823), Бушков (Оборона летописи, СПб. 1840), Погодин (Исследования и Лекции. М. 1846. т. II), Куник (Die Berufung der Schvedischen Rodsen. СПб. 1844–1845, О записке Готского топарха в Зап. Ак. H. XXIV и «Каспий» Дорна. СПб. 1875), Круг (Forschungen. СПб. 1848). Крузе (Chronicon Nortmanorum. Dorpat. 1851). То же мнение поддерживали русские историографы Карамзин, Арцыбашев, Полевой, Устрялов и Соловьев; а также Штраль (Geschichte des Russischen Staates). В последнее время особенно настаивали или на норманнском, или на готском, происхождении профессора В. Ф. Миллер, Васильевский, Малышевский, Голубинский, Будилович, Ю. А. Кулаковский и отчасти Ф. И. Успенский. О них и некоторых других моих антагонистах см. мои «Разыскания» и две мои «Дополнительные полемики по вопросам Варяго-русскому и Болгаро-гуннскому». М. 1886 и 1902.

Противники Скандинавской теории:

Ломоносов (Древняя Рус. История. СПб. 1766), который выводил Варягов с южного Балтийского поморья; Татищев (История) и Болтин (Примечания к истории Щербатова. СПб. 1798) производили их из Финляндии. Эверс (Vom Ursprünge des Russischen Staats. Riga-Leip. 1808. и Kritische Vorarbeitungen. Dorpat. 1814) производил Варягов-Русь из Казарии; Нейман (Über die Wohnsitze der ältesten Rossen. Dorpat. 1825) выводил их с берегов Черного моря. Брун (Зап. Акад. Н. т. XXIV. кн. I) ведет их от древних готов, принадлежа, впрочем, к Норманнской школе; Юргевич (Зап. Одес. Об. И. и Др. VI) считает руссов угорским племенем; а Костомаров предложил литовскую теорию их происхождения (Соврем. 1860. № 1); но впоследствии добросовестно оставил ее и рассказ о призвании Варяжских князей признал баснею (Вест. Европы. 1873. Январь). Наиболее многочисленную группу противников Норманнской школы образуют ученые, выводившие Варяго-Руссов от Балтийских славян, отчасти примыкающие к Славяно-русской теории Ломоносова; таковы: Бодянский («О мнениях касательно происхождения Руси». Сын Отечества. 1835. №№ 37–39), Максимович (Откуда идет Русская земля. К. 1837), Венелин (Скандинавомания. М. 1842), Морошкин (Исследования о русских и славянах. 1842). Савельев (Сын Отеч. 1848), Ламанский (Славяне в Мал. Азии, Африке и Испании. СПб. 1859. Но впоследствии он явился ревностным Скандинавоманом), Котляревский (О погребальных обычаях у славян. М. 1868. и Древности Балтийских славян. Прага. 1874). Наиболее сильные удары, после ученого и остроумного Эверса, нанес Норманнской школе Гедеонов (Отрывки из исследований о Варяжском вопросе. Зап. Акад. Н. т. I, кн. 2, т. II, кн. 2, и т. III, кн. I. Отдельно: «Варяги и Русь». СПб. 1876. Два тома); по своим выводам он примыкает, с одной стороны, к Славяно-Балтийской школе, а с другой — к теории Эверса о хазарском влиянии на происхождение Русского государства. К Славяно-балтийской теории примыкает и И. Е. Забелин («История Русской жизни». М. 1876). Влияние Варягов на славян отрицал Артемьев в своей брошюре по этому вопросу (Казань. 1845). Несколько дельных возражений против Норманнской школы на основании арабских известий представляют Хвольсон (Известия о славянах и руссах. СПб. 1869) и Гаркави (Сказания мусульм. писателей о славянах и русских. СПб. 1870). К финско-тюркским народам относили Руссов В. В. Стасов (Ж. М. Н. Пр. 1881. Август) и г. Щеглов (Ibid. Апрель). Но все труды помянутых ученых не могли разрушить Норманнскую теорию, потому что исходным пунктом своих исследований они полагали отчасти существование какого-то народа Варяго-Руссов, а главное, верили водворению на Руси варяжских князей, т. е. оставляли без достаточной критики самое сказание нашей летописи о призвании Варягов. (Доказательства против достоверности этого сказания и против самого существования Варягов-Руси представлены мною в исслед.: «О мнимом призвании Варягов», «Еще о Норманизме» и пр.)

24

Хождение Даниила Паломника издано Сахаровым в первой части «Путешествий русских людей в чужие земли», 1837, и А. С. Норовым — Pclerinage en terre sainte de l'igoumene russe Daniel. S. Petersb. 1864. Исследование Веневитинова об этом Хождении в Летописи занятий Археогр. Комиссии. Вып. VII. 1884. Новое издание Хождения было выпущено Палестинским Обществом, под редакцией того же Веневитинова. СПб. 1885. С приложением перевода современного Даниилу путешествия западноевропейца Зевульфа в Святую землю.

Русская Правда дошла до нас во многих списках. Она различается по двум главным редакциям: краткая, которая восходит к XI веку, и пространная, относящаяся к ХШ. Открытие этого памятника принадлежит Татищеву, который нашел его в одной рукописи XV века, заключавшей в себе Новгородскую летопись. Впервые издал ее Шлецер в 1767 г. с той же рукописи. Но древнейший список Правды найден в Кормчей книге, в рукописи XIII века, которая хранится в Московской Синодальной библиотеке. С этого списка Правда издана Обществом Ист. и Др. в Русских Достопамятностях, ч. I. 1815 г. Вообще Русская Правда издавалась несколько раз и по разным спискам. Замечательны особенно ее издания в Рус. Дост. ч. II. 1843 г. с объяснениями Д. Дубенского и «Текст Русской Правды» М. 1846. Н. В. Калачева. В том же 1846 г. вышло превосходное исследование Калачева под заглавием «Предварительные юридические сведения для полного объяснения Русской Правды». Здесь рассмотрены и оценены все предыдущие труды по этому памятнику законодательства и представлен сводный текст разных редакций. (Только вслед за Карамзиным, Погодиным и др. неправильно отнесен к Ярославу I Устав о мостовых в Новгороде, в некоторых списках включенный в Русскую Правду. Этот Устав, несомненно, принадлежит времени позднейшему.) Вопрос о Русской Правде имеет значительную литературу. О ней рассуждают Карамзин в своем великом труде; потом Эверс в своих Kritische Vorarbeit zur Geschichte der Russen. Dorp. 1814. (русский перевод Погодина) и Das ältste Recht der Russen. Dorp, et Hamb. 1826 (русский перевод Платонова), Нейман— Studien zur gründlichen Kentniss der Vorzeit Russlands. Dorp. 1830, Розенкампф в своем «Обозрении Кормчей книги», Неволин в своей «Энциклопедии Законоведения», Погодин в «Исслед. и Лекциях», т. III. Последний ученый, как ревностный поборник Норманнской теории, видел в Русской Правде заимствования из Скандинавских законов, хотя, помимо общего индоевропейского происхождения, сходство в юридических понятиях и обычаях встречается у самых разнообразных народов, стоящих на известной степени развития. Из трудов, специально посвященных Русской Правде, укажем еще на сочинения: Тобина Prawda RusskajaS.-Petersb. 1844. А. Попова «Русская Правда в отношении к уголовному праву». М. 1841. Н. Ланге «Исследование об уголовном праве Русской Правды» (в Архиве Калачева 1859. № 1). Леонтови-ча «Русская Правда и Литовский Статут» (Киевск. Университ. Извест. 1865), Дювернуа «Источники права и суд в древней России». М. 1869, Ведрова «О денежных пенях по Русской правде сравнительно с законами Салических Франков» (Чт. Об. И. и Др. 1876. Кн. 1). Русская правда издана еще в Поли. Собр. Рус. летош, т. VI., вместе с славянским текстом так наз. Закона судного, представляющего извлечение из греческих узаконений и несправедливо приписанного императору Константину В.; о чем см. у барона Розенкамфа в Обозрении Кормчей, изд. 2-е, стр. 101 и далее. Кроме того, текст Русской Правды перепечатан в «Собрании важнейших памятников по истории древнего Русского права» Лазаревским и Утиным, с трех разных списков, СПб. 1859, и в «Хрестоматии по истории Русского права» Владимирским-Будановым, Ярославль 1872, по двум спискам, с примечаниями и указаниями на литературу предмета.

Правдоподобные соображения о том, что загадочные Колбяги суть то же, что Черные Клобуки или вообще юго-восточные инородцы, см. в упомянутом исследовании Ланге (79 стр.). Это мнение подтверждают и некоторые византийские хризовулы XI века, в которых перечисляются разные наемные отряды на византийской службе. Рядом с Варангами, Руссами, Саракинами и пр. тут упоминаются иногда Кулпинги (См. Sathas — Bibliotheca Graeca. I. 55 и 64.) Эти Кулпинги, или Кулпяги, конечно, представляют отряды из степных народов Южной России.

Русская Правда представляет и еще некоторые не совсем определенные состояния, или классы, населения; таковы огнищане и изгои. Первых правдоподобно объясняют словом огнище, т. е. очаг, под которым тут разумеется собственно княжий двор, и огнищане суть те же «княжие мужи» или то, что впоследствии называлось дворяне (Ланге. 55). Относительно изгоев были выражены разнообразные мнения. Устав князя Всеволода о церковных судах в Новгороде и Пскове таким образом определяет изгойство: «Изгои трои: попов сын грамоте не умеет, холоп из холопства выкупится, купец одолжает; а ее четвертое изгойство и себе приложим, аще князь осиротеет». Сравнивая с другими упоминаниями об изгоях, можно заключить, что вообще изгоями назывались люди, изменившие свое прежнее состояние, в особенности осиротевшие, обнищавшие. См. Калачева «О значении изгоев и состоянии изгойства в древней Руси». Архив Историко-юридич. Сведений. Кн. I. М. 1850.

Что касается судебных поединков, то они восходят к глубокой древности, ко временам Скифским. Еще по известию Геродота Царские Скифы решали свои распри единоборством в присутствии своего царя. Царь выдавал побежденного на волю победителя; последний отрубал голову своему противнику и из черепа его делал застольную чашу. Без сомнения, Сарматы-Русь, родственные по племени Царским Скифам, имели тот же обычай; он впоследствии смягчился, особенно во времена христианские; но соединенное с ним выражение осталось до позднейших времен (выдача головою). Что языческая Русь часто прибегала к судебному поединку, о том имеем два свидетельства, независимые друг от друга и оба принадлежащие X веку. Лев Диакон: «Тавроскифы еще и ныне имеют обыкновение решать свои распри убийством и кровию» (93 стр. русс, перевода). Ибн Даста: «Если обе стороны приговором царя недовольны, то по его приказанию должны предоставить окончательное решение оружию: чей меч острее, тот и одерживает верх. На борьбу эту родственники приходят вооруженными и становятся. Тогда соперники вступают в бой, и победитель может требовать от побежденного, чего хочет» (Хвольсон. 38). Так как тот же обычай впоследствии встречается под именем поля в договоре Смоленска с немцами 1229 г., в Псковской судной грамоте и в судебниках Ивана III и Ивана IV, то ясно, что он не прекращался и во время Правды. (См. также статью Лохвицкого «Значение божьих судов по Русскому праву» в Отеч. Зап. 1857 г., кн. VI.)

«Обозрение Кормчей книги в историческом виде» барона Розенкамфа (Второе, дополненное издание. СПб. 1839). «Первоначальный Славянорусский Номоканон» (К. 1869) и «Номоканон при большом требнике» (Од. 1872) — проф. Павлова. Церковный устав Владимира подвергался сомнению со стороны своей подлинности. Напр., Карамзин указывал в нем следующую неверность: Владимир говорит, будто бы он принял крещение от патриарха Фотия (вместо Николая Хризоверга); тогда как Фотий жил столетием ранее. Но неточности были, конечно, внесены в устав позднейшими списателями; точно так же различия в дошедших до нас списках устава произошли от позднейших дополнений к нему. Подлинность его в особенности доказал преосв. Макарий в своей «Истории Русской церкви», т. I. Он предлагает здесь списки устава по разным редакциям. Точно так же пр. Макарий защищает и подлинность устава Ярославова во II томе своей Истории. Кроме Макария уставы Владимира и Ярослава были издаваемы Лепехиным в его «Дневных записках путешествия», ч. III, Калачевым в Древней Вивлиофике, ч. IV и в ее продолжении, ч. III, Калачевым в его сочинении «О значении Кормчей», М. 1850 (а сначала в Чт. О. И. и Др. 1847. кн. 3), в Поли. Собр. Рус. Летоп., т. VI, в дополнениях к Актам Историч. I. № 1, в Актах, относящихся к Запад. Рос. т. I. № 166, и также Лазаревским-Утиным и Владимирским-Будановым к их Хрестоматиям по Русск. праву и проф. Аристовым в его Хрестоматии по Русской истории. Исследования о них см. у митроп. Евгения в его «Описании Киево-Софийского собора». К. 1825, у Рейца — Опыт истории Росс, законов, Погодина — Исслед. и лекции, т. I и Неволина — О пространстве церковн. суда в России до Петра В. (Собр. соч., т. VI).

В Очерках Мордвы г. Мельникова (Рус. Вести. 1867. № 9) находим черту, которая может служить некоторым объяснением летописного рассказа о волхвах, делавших надрезы у женщин за плечами и как бы вынимавших оттуда съестные припасы. Когда Мордва готовится совершить служение и жертвоприношение своим богам, то особо выбранные для того люди ходят по деревне и собирают жертвенные припасы. В каждом доме замужние женщины, обнажив плечи, закидывают на них суму с мукой или другим припасом, держа ее за тесемки. Собиратель, читая известную молитву, жертвенным ножом слегка колет обнаженные плечи и спину женщины, потом перерезывает тесемки, и сума падает в подставленную для того священную кадку. Г. Мельников находил много общих черт в языческих обрядах чудских и русских, что весьма естественно при исконном соседстве, обоюдном влиянии и перекрещении славян и финнов. Он также приводил одно мордовское предание о сотворении человека Чам-Пасом (верховным божеством) и Шайтаном (злым духом), весьма похожее на то учение, которое волхвы излагали Яну Вышатичу (ibid, 230 стр.).

25

П. С. Р. Л. Об отказе полоцких князей идти на половцев свидетельствуют Ипатьевский список под 1140 г. и Татищев (II. 240); а об их подвигах в греческой службе только этот последний. В «Путешествии новгородского епископа Антония в Царьград» в конце XII века упоминается княгиня Ксения, супруга Брячислава Борисовича (одного из внуков Всеслава Полоцкого), погребенная в одной из цареградских церквей на другой стороне Золотого Рога, т. е. в Галате (стр. 50 и 167. Также см. Правосл. Палестин. Сборник. 1899. 21). Это путешествие подтверждает пребывание полоцких князей с их семействами в столице Византийской империи. Ксения была дочерью великого князя Мстислава Владимировича. Другая его дочь (Добродея) была за сыном Иоанна Комнена Алексеем. См. о том Лопарева в Визант. Врем. IX. 418–445. Г. Лопарев справедливо указывает на умножение брачных союзов киевских князей с вйзантийскими императорами в XII веке, когда произошло политическое сближение двух замечательных династий: Мономаховичей и Комненов. Дочь Мстислава Добродея сделалась супругою наследника престола Алексея, который умер ранее своего отца Иоанна. Но что при браке с ним она была переименована в Зою, что была известна своими врачебными занятиями и ей приписывают один медицинский трактат, что ее даже обвиняли в занятии колдовством — все эти заключения Лопарева опровергаются доказательствами г. Пападимитриу в том же Визант. Врем. T. IX. Вып. 1–2.

Дополнение к Актам Историч. I. № 2. В числе пожалованных великим князем доходов тут упоминается осеннее полюдие даровное в полтретьядесят (т. е. 25) гривен. Митрополит Евгений составил археологические примечания к этой грамоте (Труды Общ. Истории и Древн. Российских. Часть III, кн. I). Относительно серебряного блюда, пожалованного Всеволодом, любопытно выражение грамоты: «Велел есмь бити в ние на обеде, коли игумен обедает». Митрополит Евгений объясняет это следующим обычаем общежительных монастырей: во время трапезы, когда нужно переменять кушанье, то настоятель, чтобы не нарушить безмолвия, стучит в предстоящее перед ним блюдо или чашу, или колокольчик. Пергаментный подлинник этой грамоты с серебряною позолоченою печатью хранится в Новгород. Юрьеве монастыре.

Памятником Мстиславова княжения в Новгороде Великом служит еще Евангелие в дорогом окладе. Мстислав построил церковь Благовещения на Городище (загородный двор Новгородских князей) и для этой церкви заказал написать Евангелие; что и было исполнено сыном пресвитера Алексою Лазаревым. Желая украсить его как можно богаче, князь посылал его с каким-то Неславом в Царьград, где переплет Евангелия и был украшен золотым и серебряным окладом с дорогими камнями и финифтяными иконными изображениями. Сведения эти получаются на основании приписок или послесловия к самому Евангелию. В настоящее время оно хранится в Московск. Архангельском соборе. Известный археолог Филимонов тщательным исследованием доказал, что настоящий оклад не принадлежит времени Мстислава; что от последнего сохранилось только несколько украшений, а остальное относится к позднейшему времени, преимущественно к его обновлению в XVI веке («Оклад Мстиславова евангелия» в Чтен. Об. И. и Др. 1860. № 4). Вместе с Остромировым Евангелием и Сборником Святослава Мстиславово Евангелие составляет наиболее драгоценный памятник древнейшей русской письменности. (Остромирово Евангелие хранится в Петербургской Императорск. Публичн. Библиотеке, а Святославов Сборник — в Москов. Синодальной библиотеке.)