Становление Руси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В последней области явилась в то время замечательная личность, которая положила основание сильному княжеству Галицкому. То был Владимирко, сын Володаря Ростислави-ча. Володарь и брат его известный слепец Василько, оба умерли в 1124 году. Сыновья не наследовали от своих отцов их дружбы и согласия. Честолюбивый, предприимчивый Владимирко воспользовался потом смертью родного брата и двух двоюродных, чтобы захватить в свои руки обе наследственные волости своего рода, т. е. Перемышльскую и Теребовльскую. Только небольшой удел Звенигородский оставался еще за его родным племянником, Иваном Ростиславичем. Владимирко утвердил свою столицу в городе Галиче на берегах Днестра, и с тех пор Червонная Русь стала называться Галицким княжеством, Галицией. Много ума и ловкости нужно было, чтобы укрепить и расширить это княжество, отовсюду окруженное сильными и враждебными соседями, каковы угры и поляки на западе и русские соперники на востоке. Галицкий князь, бесспорно, владел теми, хотя и не всегда похвальными чертами, с которыми являются в истории некоторые основатели или двигатели государственной силы. Он умел найтись при всех затруднениях и извлечь пользу из всякого столкновения своих соседей; но зато не стеснялся в выборе средств; клятвы и договоры были для него только делом политики, и он забывал о них, как скоро миновала надобность. С уграми, смотря по обстоятельствам, он был то союзником, то врагом. Соперничество между Мономаховичами и Ольговичами, возникшее из-за Киевского стола, представило ему удобный случай не только вполне освободиться от некоторого подчинения Киеву, но и расширить свое княжество на счет соседних волынских городов. Последнее обстоятельство заставило великого князя киевского Всеволода Ольговича в 1144 году предпринять поход в Галицию с сильною ратью, в которой участвовали Ольговичи, часть Мономаховичей и еще наемные Половцы. Владимирко с своей стороны получил помощь от угров.

Обе рати сошлись под Звенигородом; их разделяла небольшая речка Белка. Всеволод велел навести гати, переправился через речку и зашел в тыл неприятельскому войску, так что отрезал его от сообщения с Галичем и Перемышлем. Галичане пришли в уныние, опасаясь за свои семейства. Тогда Владимирко прибег к своей дипломатической ловкости. Он вступил в переговоры не с самим великим князем, а с его братом Игорем и взял последнего за самую чувствительную струну, послав сказать ему: «Если помиришь меня с своим братом, то после его смерти я помогу тебе сесть в Киеве». Игорь действительно принялся усердно хлопотать в пользу галицкого князя и уговорил Всеволода заключить мир. Противники съехались вместе и по обычаю утвердили мир крестным целованием. «Многоглаголивый» (по выражению летописи) Владимирко отделался от опасности уплатою 1400 гривен серебра, которые Всеволод добросовестно разделил между своими братьями и союзниками.

Граждане Галича были недовольны строгостью и самовластием своего князя и попытались отложиться от него. Они воспользовались временем, когда Владимирко уехал на охоту; послали в Звенигород за его племянником Иваном Ростиславичем и посадили его у себя на стол. Владимирко, не теряя времени, собрал войско и осадил Галич. Во время одной вылазки Иван Ростиславич был отрезан от города; он пробился сквозь неприятелей и бежал к Дунаю, откуда степью пробрался в Киев к Всеволоду Ольговичу. Галичане еще некоторое время оборонялись, но наконец принуждены были отворить ворота. Владимирко казнил злою смертию многих участников мятежа, а Звенигородский удел племянника взял себе и, таким образом, утвердил полное единовластие в земле Галицкой. Но великий князь Киевский не желал подобного усиления Галиции. Он вступился за изгнанного племянника и снова собрал многочисленную рать, призвав на помощь князей Черниговского, Переяславского, Смоленского, Туровского, Владимирского и диких половцев. Поход, предпринятый зимою, на этот раз был неудачен. Дожди согнали снег и произвели распутицу. Рать добралась кое-как до Звенигорода, осадила его и сожгла внешний острог. Многие граждане, вероятно, желавшие снова иметь своим князем Ивана Ростиславича, сошлись на вече и рассуждали о том, что надобно сдать город. Но воевода Владимирков, какой-то Иван Халдеевич, оказался человеком решительным и энергичным. Он схватил троих главных зачинщиков смуты, велел каждого разрубить пополам и выбросить их трупы за городскую стену. Этот поступок устрашил остальных заговорщиков, и с того дня жители отчаянно оборонялись; они отбили все приступы и потушили пожары, произведенные осаждавшими. Всеволод должен был снять осаду и уйти назад. Неудаче этого предприятия способствовало также болезненное состояние великого князя, окончившееся вскоре его смертию.

В обоих походах Всеволода Ольговича на Галицкую Русь принимали участие поляки, в качестве союзников великого князя Киевского. В Польше около того времени произошли великие перемены, которые надолго задержали развитие польского могущества; что в свою очередь способствовало безопасности русских пределов с этой стороны. В 1139 году скончался король Болеслав III Кривоустый, последний представитель эпохи Болеславов, эпохи возрастания и величия Польского государства. Кривоустый с успехом продолжал дело своих предшественников: он удачно воевал с чехами и немцами и отбился от притязаний Германской империи на ленную зависивость Польши. Замечательна в особенности борьба его с языческими племенами поморских славян, против которых он предпринял многократные походы, действуя в союзе с датчанами. Ему удалось овладеть землями лютичей и ратаров и утвердить здесь христианскую церковь. Эта борьба с язычниками имела характер крестовых походов, подобных тем, которые совершались тогда на восток королями и рыцарями Западной Европы. Завоеванием Поморья Болеслав Кривоустый вознаградил потерю некоторых земель, например, Червонной Руси и Моравии, завоеванных Болеславом Храбрым и утраченных его преемниками. Кривоустый был женат на Сбыславе, дочери Святополка II Михаила. Это родство дало полякам повод вмешиваться в дела Руси по смерти Святополка в пользу его потомства; но при таких князьях, как Владимир Мономах и сын его Мстислав, подобное вмешательство не имело обыкновенно никакого успеха.

У польских князей, как на Руси и в Чехии, еще сильны были родовые обычаи, вытекавшие из понятия, что каждый член княжеской семьи имеет право на удельное владение. Рядом с этими обычаями и там видим постоянное стремление старшего князя к полному подчинению себе младших или просто к единовластию. Так, Болеслав Кривоустый долго боролся со своим мятежным братом Збигневом, наконец вероломно схватил его, велел ослепить и заключить в темницу. Но сам он перед смертию разделил королевство между четырьми сыновьями, ничего не назначив только пятому, самому младшему из них Казимиру (впоследствии прозванному Справедливым). Старший Болеславич Владислав II, получивший главный город Краков и Силезию, по характеру своему не был способен внушить братьям уважение к своему старшинству. Но его супруга Агнесса, дочь австрийского маркграфа и племянница императора Конрада III Гогенштауфена, не хотела терпеть самостоятельность младших князей, и, побуждаемый ее упреками, Владислав вздумал смирить их оружием. Тогда проявилось то значение, которое успели уже приобрести себе польские вельможи и духовные сановники. Из личных и сословных видов они приняли сторону младших братьев; Владислав был лишен своего королевского удела и изгнан из Польши. В этих междоусобиях принял участие и великий князь киевский Всеволод как свояк Владислава II, потому что дочь его Звенислава была за старшим сыном краковского короля, Болеславом Высоким. Два раза русские полки ходили в Польшу на помощь Владиславу и добились только того, что братья (Болеслав Кудрявый и Мечислав Старый) уступили ему четыре города. В свою очередь и польский король помогал Всеволоду Ольговичу в его борьбе с Владимирком Галицким. Впоследствии, уже по смерти Всеволода, Владислав II снова и окончательно был изгнан из Польши своими братьями. Этот Владислав, между прочим, велел выколоть глаза и отрезать язык тому самому боярину Петру Власту, который когда-то помог его отцу вероломным образом захватить в плен Володаря Ростиславича. Несчастный польский боярин нашел убежище на Руси.

Водворившаяся в Польше удельная система ослабила ее политическое значение. Она, между прочим, с лишком на полтора столетия задержала распространение польских пределов на восток; так что соседние русские княжества, особенно Волынь и Галиция, в течение этого времени могли развиваться без помехи со стороны Польши.

За год до своей смерти Всеволод Ольгович собрал в Киеве наиболее значительных князей Южной Руси и объявил им, что он по примеру Владимира Мономаха и Мстислава I хочет еще' при жизни утвердить их присягою с своим преемником и что старшинство, т. е. Киевский стол, он оставляет брату своему Игорю. Черниговские Давидовичи и Ольговичи присягнули немедленно; Изяслав Мстиславич Волынский, которому Киев тоже был обещан Всеволодом, сначала колебался; но потом и он принужден был поцеловать крест. Игорь с своей стороны присягнул «иметь братью в любовь». Когда великий князь воротился из второго Галицкого похода уже тяжело больным, он послал к Изяславу Мстиславичу и к Давидовичам спросить: стоят ли они в крестном целовании брагу Игорю; те отвечали: «стоим». В то же время киевские граждане по требованию Всеволода присягнули Игорю как своему великому князю. Он тоже взял присягу и с жителей Вышгорода. Умирающий Всеволод велел отвезти себя в этот город; он надеялся получить облегчение на месте, уже прославленном чудотворениями, или желал лечь у гроба св. братьев-мучеников. Действительно, здесь он скончался и погребен в храме Бориса и Глеба.

Игорь Ольгович созвал киевлян в Верхнем городе на двор Ярослава и вновь заставил их поцеловать себе крест. Но двукратная присяга оказалась ненадежным средством там, где ее не подкрепляло народное расположение. Вслед затем граждане сели на коней и собрались в Нижнем городе, т. е. на Подоле, возле так наз. Туровой божницы, и послали звать Игоря к себе на вече. Тот выехал с своей дружиной; но остановился в некотором отдалении от народа и послал брата Святослава спросить киевлян, чего они хотят. Граждане начали приносить жалобы на тиунов покойного Всеволода Ольговича, на Ратшу и Тудора: «Первый, — говорили они, — разорил своими неправдами Киев, а второй — Вышгород». Вероятно, в этом вече участвовали и граждане соседнего Вышгорода. По требованию народного собрания Святослав сошел с коня и за своего старшего брата поцеловал крест на том, что великий князь будет наблюдать правду и не даст народ в обиду тиунам. Киевляне спешились и вновь присягнули не мыслить никакого зла против Игоря и Святослава. Последний воротился в сопровождении лучших людей; великий князь также сошел с коня и также поцеловал крест на исполнении обещанного. Но лучшим людям, очевидно, не удалось примирить народ с новым князем. Едва братья воротились в терем и сели обедать, как получили известие, что киевская чернь прямо с веча бросилась грабить двор Ратши, а также дворы княжих мечников. Игорь послал брата с дружиною, и тот едва укротил грабителей. Ясно, что перемены в наследовании Киевского стола и борьба из-за него княжих родов принесли свой плод. Уважение к достоинству великого князя стало падать; граждане киевские, подобно новгородцам, сделались своевольнее и привыкают менять своих князей, смотря по расположению или по другим обстоятельствам. Ольговичей они вообще не любили. Эта нелюбовь усилилась во время Всеволода, который допускал неправды и притеснения от тиунов. Однако он удержался в Киеве до конца своей жизни благодаря личной энергии и несогласиям Мономаховичей. Игорь еще менее полюбился киевлянам, а в дарованиях он, очевидно, уступал своему старшему брату.

Граждане, преданные семье Мономаховой, завели сношения с Изяславом Мстиславичем, который находился по соседству, в южном Переяславле, и звали его на Киевский стол. В этих тайных переговорах участвовали и некоторые старые бояре киевские, между прочим, Иван Войтишич и сам тысяцкий Улеб. Изяслав, в крещении Пантелеймон, приняв благословение от переяславского епископа Евфимия в церкви Св. Михаила, выступил с дружиной из Переяславля и у Заруба перешел Днепр. Здесь соединились с ним обитатели Поросья, или так наз. Черные Клобуки. То были некоторые остатки Печенегов и Торков, поселенные старыми князьями по р. Роси с обязанностию оберегать киевские пределы от степных варваров. Черными Клобуками они прозваны, конечно, по своим высоким бараньим шапкам; иначе называли их берендеи, или берендичи.

Получив известие о приближении неприятеля, Игорь приготовился к обороне; с ним соединились брат его Святослав Ольгович и племянник Святослав Всеволодович. Они стали с своими дружинами табором (лагерем) вне города; киевская рать расположилась особо, на урочище, называвшемся Ольгова могила. Едва показались полки Изяслава, как киевляне перешли на его сторону; то же сделали Улеб и Иван Войтишич с своими отроками. Ольговичи, однако, не потеряли бодрости и смело вступили в битву. Но их дружины попали в неудобное место, пересеченное оврагами и болотами; Черные Клобуки заехали им в тыл, а Изяслав ударил в бок. Ольговичи побежали. Но только одному Святославу удалось перебраться за Днепр и уйти в свой Новгород-Северский удел; племянник его Всеволодич укрылся в киевском монастыре св. Ирины; а великий князь Игорь во время бегства завяз в болоте. Будучи болен ногами, он не мог бежать далее; его взяли в. плен и отослали в Переяславль, где засадили в монастырский поруб. Между тем киевляне вместе с победителями принялись грабить имение и скот разбогатевших дружинников Всеволода и Игоря, как в самом Киеве, так и в селах; грабили не только дома, но разыскивали их имущество и по монастырям, куда зажиточные люди отдавали на хранение свои сокровища. Этим грабежом киевляне мстили дружинникам за понесенные от них притеснения и вымогательства. Подобное возмездие было в нравах того времени; но нельзя в этом случае не видеть также и проявления необузданного народного своеволия, при явном ослаблении великокняжеского достоинства. Соперничество князей из-за Киевского стола неизбежно заставляло их делать разные поблажки страстям и порывам толпы, чтобы упрочить за собою народное расположение.

Так началось недолговременное, но обильное событиями княжение Изяслава Мстиславича в Киеве.

Княжение Изяслава II Пантелеймона продолжалось около восьми лет (1146–1154). Все это время наполнено почти непрерывною борьбою с Ольговичами и родным дядей Юрием Суздальским. Последний объявил притязания на Киевский стол по праву своего родового старшинства над племянником. Но Изяслав не признавал этого права: старшие племянники уже начали соперничать с младшими дядями. Почти все русские области и все ветви княжеского дома принимали участие в этой борьбе, одни на стороне племянника, другие на стороне дяди и Ольговичей. Не одни русские области, соседние народы, именно Половцы, угры и поляки, также принимали в ней деятельное участие. С обеих сторон совершено много подвигов, обнаружено много таланта, энергии и ловкости. Два раза Изяслав II был изгоняем своим дядею из Киева и принужден уступить ему великое княжение, и два раза возвращался в Киев; так что умер великим князем. Некоторые удельные князья нередко меняли свои союзы, и мы встречаем их то в лагере дяди, то в лагере племянника. При этом каждый из областных князей, конечно, преследовал свои личные виды или руководствовался обязанностями кровного родства. Но в общем движении истории рядом с развивавшимся стремлением областей к самостоятельной политической жизни мы видим, как вырабатывалось нечто подобное политическому равновесию между областными княжествами, тому равновесию, которое было необходимым условием их самостоятельности.

Невозможно в сжатом очерке проследить все любопытные подробности знаменитой борьбы племянника с дядею. Остановим внимание только на главнейших событиях и на личностях, наиболее выдающихся.

Важное значение в этой борьбе имели двое Давидовичей, Изяслав и Владимир, владевшие черниговскими городами. Иногда они являются союзниками Изяслава II против своего двоюродного брата Святослава Ольговича; а иногда действуют против великого князя заодно с Ольговичами. Святослав пригласил их общими силами добиваться освобождения Игоря. Но те, без сомнения, опасались, что Игорь, получив свободу, потребует от них Черниговского стола; тогда как они желали отнять у Святослава и самый Новгород-Северский. Поэтому Давидовичи вначале соединились с великим князем Изяславом II. Но и Святослав Ольгович нашел себе союзников. Во-первых, он обратился за помощью к своим половецким сватам. Известно, что первою его супругою была дочь хана Аепы; хотя этот хан уже умер, однако два его брата, Тюнраки Камоса, по первому требованию Северского князя явились к нему с тремястами всадников. С ним соединились и несколько младших князей, обделенных своими старшими родичами. Между прочим, упомянутый выше племянник Владимирка Галицкого Иван, прозванный Берладником, вступил в его службу с отрядом южно-русской вольницы; прозвание свое он получил от одного заднестровского города Берлада, который служил притоном болгарским и русским беглецам и повольникам. Но главного союзника Святослав нашел в самой семье Мономаховичей, в лице сильного суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого. Святослав послал звать его на великое княжение, захваченное племянником помимо дяди; он ставил условием только освобождение Игоря Ольговича, а с своей стороны обещал Юрию помогать в достижении Киевского стола. Юрий действительно заключил союз с Северским князем и выступил к нему на помощь. Но Изяслав Мстиславич на этот раз сумел отвлечь его от Южной Руси. Он послал гонца в Рязань к своему приятелю Ростиславу Ярославичу с просьбой напасть на Суздальскую землю. Рязанский князь исполнил его просьбу, и Юрий от Козельска повернул назад, отпустив к Святославу только небольшой отряд с сыном своим Иваном.

Между тем Давидовичи уже воевали Северскую область и осадили Новгород; но все их приступы были отбиты. С досады они принялись грабить и жечь те села, где находились скот, запасы хлеба, меду и другого имущества Ольговичей. На реке Рахне, недалеко от Новгорода, они захватили княжие табуны в 1000 коней и 3000 кобыл; а хлеб и дома пожгли. В каком-то сельце Игорь устроил себе «добрый двор», где было наготовлено много вина и меду в погребах, а в кладовых всякой утвари, железной и медной. Давидовичи велели покласть на воза сколько можно было увезти; а остальное сожгли вместе с двором; причем сгорели ближние церковь св. Георгия и гумно, на котором стояло 900 стогов. Они осадили Путивль, но не могли его взять, пока не пришел на помощь сам Изяслав. Тогда граждане Путивля выслали с поклоном к великому князю и сдались ему, но с клятвенным уговором, что он не отдаст жителей в полон ратным людям. Изяслав исполнил клятву и взял только двор Святославов со всем его добром. В княжих погребах здесь нашли 500 берковцев меду и 80 корчаг вина; забрали 700 человек княжей челяди, и все это победители разделили между собою. Не пощадили и самый храм Вознесения, откуда взяли серебряные сосуды, кадильницы, шитые золотом покровы, Евангелие в кованом переплете и другие богослужебные книги, а также сняли и колокола. Эти известия летописи о добыче, захваченной у Ольговичей, бросают любопытный свет на их хозяйственный быт, на их домовитость, равно и на зажиточность самых областей.

Узнав, что Путивль взят и великий князь идет на Новгород Северский, Святослав Ольгович начал советоваться с своими союзниками, т. е. с Иваном Юрьевичем Суздальским, Иваном Берладником и половецкими ханами. На совете решено не ждать Изяслава в Новгороде, а спасаться далее на север в лесную сторону Брянскую и Карачевскую, и там ожидать помощи от Юрия. Изяславу Давидовичу сильно не хотелось упустить из рук двоюродного брата; он отпросился у великого князя, взял у него часть киевской дружины с воеводою Шварном и налегке, без обоза, с 3000 конницы поскакал к Карачеву. Услыхав приближающуюся погоню, Святослав и его союзники вдруг обернулись, ударили на Изяслава Давидовича и разбили его; так что он со стыдом прибежал к великому князю. Последний, раздосадованный этой неудачей, сам поспешил к Карачеву. Но Святослав Ольгович ушел отсюда далее в землю вятичей. Великий князь не решился преследовать его по глухим, лесным дебрям и воротился в Киев, предоставив Северскую область в распоряжение Давидовичей. Но едва он оставил восточную сторону Днепра, как здесь обстоятельства начали изменяться в пользу гонимого им Северского князя. Одним из виновников этой перемены был Святослав Всеволодович, родной племянник Ольговичей. Взятый в плен при свержении Игоря, этот молодой князь был обласкан и наделен волостями от Изяслава II, которому он тоже приходился племянником, но только по матери. Будучи оставлен вместе с Давидовичами для продолжения войны, он отдался родственному влечению и тайно извещал дядю о движениях его неприятелей. В то же время от Юрия приспела к Святославу на помощь белозерская дружина в 1000 человек, хорошо вооруженных. Дела его поправились.

Юрий, покончив с Рязанским князем, в следующем 1147 году повоевал новгородские волости по р. Мете, так как новгородцы держали сторону Изяслава. А Святослав Ольгович, по желанию Суздальского князя разорил часть Смоленской земли, именно берега Протвы, где жила Голядь и откуда северская дружина вывела большой полон. Затем по приглашению Юрия Святослав отправился на свиданье с ним в Москву. Впереди себя он послал сына Олега, который привез Суздальскому князю в подарок красивого пардуса, или барса (вероятно, не живого, а только шкуру этого зверя). Свидание князей сопровождалось веселыми пирами; причем гость и его дружинники были щедро оделены подарками от тароватого хозяина. Свидание Юрия Долгорукого с Святославом Ольговичем в марте 1147 года замечательно в особенности тем, что по этому поводу летопись впервые упоминает имя Москвы, столь знаменитой впоследствии, а тогда еще незначительного города, расположенного посреди глухих лесов на берегу реки Москвы, на пограничье Суздальских владений с Черниговскими и Рязанскими. Укрепив союз с Долгоруким, Святослав из Москвы воротился в землю вятичей. Летопись прибавляет любопытную черту: на этом походе у него умер престарелый боярин Петр Ильич, который служил еще отцу его Олегу; от старости он уже не мог сесть на коня, потому что имел девяносто лет от роду.

На помощь Святославу Ольговичу приспели, с одной стороны, новые толпы половцев, с другой — суздальский отряд, предводимый сыном Юрия Глебом. Пришла и вольная южнорусская дружина, известная под именем Бродников, которые при этом впервые упоминаются в летописи. Без сомнения, то были предшественники знаменитых впоследствии дружин казацких. Святослав начал отбирать у Давидовичей землю Вятскую и выгнал их посадников из Брянска, Мценска и других городов. Тогда Давидовичи вступили в переговоры с двоюродным братом при посредстве его племянника Святослава Всеволодовича. Вследствие этих переговоров они отступились от великого князя и заключили против него союз с Ольговичами. Но союз свой держали пока втайне. Предположено было заманить Изяслава на восточную сторону Днепра и схватить его, а потом освободить Игоря Ольговича. Последний теперь не был опасен Давидовичам своими правами на Чернигов как князь, уже отрекшийся от мира. Надобно заметить, что незадолго до того времени Игорь, заключенный в монастырский поруб в Переяславле, опасно занемог и просил великого Князя о пострижении. Изяслав сжалился над ним и велел исполнить его просьбу. Разобрали верх Игоревой тюрьмы и вынесли его оттуда едва живого; но спустя несколько дней ему сделалось легче. Игоря отвезли в Киев и поместили в Федоровом монастыре, где он постригся и принял схиму.

Согласно с своим замыслом, Давидовичи послали к великому князю снова звать его к себе на помощь. Изяслав собрал бояр, дружину, киевских мужей и объявил им о своем намерении вместе с братом Ростиславом Смоленским и с Черниговскими князьями идти на Святослава Ольговича и на дядю своего Юрия в самую Суздальскую. землю. Киевляне отговаривали великого князя и советовали ему не доверяться Черниговским князьям. Но Изяслав настаивал, ссылаясь на их крестное целование. Тогда киевляне дали знаменательный ответ: «Князь, ты на нас не гневайся; на племя Володимира не можем поднять руки, а на Ольговичей пойдем хотя и с детьми». Изяслав, однако, остался при своем намерении и выступил с дружиною и киевскими охотниками; а остальных не принуждал. Переправясь за Днепр, он послал боярина Улеба в Чернигов известить о своем походе. Но здесь боярин узнал, что Черниговские князья уже изменили великому князю и хотят его схватить. Улеб поспешно воротился к нему с этим известием. Желая уличить изменников, Изяслав опять шлет к Давидовичам посла с просьбою, чтобы они перед началом общего похода снова поцеловали крест в своем верном и неизменном союзе с великим князем. Давидовичи отказались, говоря, что они уже целовали крест. Тогда киевский посол, заранее наученный, как ему действовать, изложил перед ними все, что было донесено великому князю об их измене, и спросил: правда ли это? Давидовичи были смущены и молча переглядывались друг с другом; потом сказали послу: «Выйди вон и посиди; мы тебя позовем опять». Долго думали они; наконец позвали посла и велели сказать великому князю, что действительно поцеловали крест Святославу Ольговичу, потому что им жаль своего брата, лишенного свободы. Они поручили просить Изяслава об освобождении Игоря, уже чернеца и схимника, и обещали за то остаться верными великому князю.

В ответ на признание Давидовичей Изяслав возвратил им крестные, или договорные, грамоты, с упреком в их неблагодарности: тогда как он собственными трудами добыл для них Новгород-Северский, Путивль и другие волости Ольговичей. В то же время отправил гонцов к брату своему Ростиславу в Смоленск, чтобы известить его об измене Черниговских князей и звать к себе на помощь. Послал и в Киев с тем же известием. На время своего отсутствия он поручил блюсти стольный город младшему своему брату Владимиру, митрополиту Клименту и тысяцкому Лазарю. По желанию великого князя власти созвали киевлян на вече у собора св. Софии, и здесь великокняжеский посол во всеуслышание поведал об измене Черниговских князей и об опасности, которой подвергался Изяслав Мстиславич; а в заключение напомнил народу его слова, что на Ольговичей он пойдет хотя и с детьми. «Доспевайте, — прибавил посол: — У кого есть конь, на коне, у кого нет, в ладье; изменники хотели не только убить великого князя, но и вас всех искоренить». Это торжественное обращение к народу, такому впечатлительному, как киевляне, обращение, долженствовавшее возбудить его усердие, оказалось политическою ошибкою, излишнею заботою Изяслава о своем самосохранении.

Выслушав посла, народ заволновался и начал кричать, что он радуется избавлению великого князя от погибели, приготовленной изменниками, и что готов идти на них и с детьми. Но вдруг какой-то человек возвысил голос и сказал приблизительно следующее:

«Мы рады идти за нашего князя; но подумаем прежде, как бы в наше отсутствие не вышло того же, что случилось при Изяславе Ярославе, когда недобрые люди высекли Все-слава из поруба и посадили его на княжий стол. А Игорь, враг нашего князя, даже не в порубе сидит, но у св. Феодора. Прежде убьем его, а потом и пойдем на Черниговских».

Речь эта была искрою, брошенною в порох. Народ завопил, что действительно так надобно сделать. Тщетно Владимир Мстиславич пытался уговаривать его именем своего старшего брата и напоминал, что Игорь находится под крепкою стражей.

«Нет, — вопили киевляне, — мы знаем, что ни нам, ни вам добром не кончить с этим племенем!»

Тщетно митрополит, тысяцкий великого князя Лазарь и тысяцкий Владимира Рагуйло старались удержать толпу. Она с криками повалила с Софийской площади к Федоровскому монастырю, находившемуся неподалеку, в Старом городе. Владимир Мстиславич хотел упредить ее на коне; но по мосту не мог проехать за теснотою и поскакал в объезд по другим улицам. Это замедление погубило Игоря. Когда Владимир достиг монастыря, то в воротах он уже встретил толпу, влекущую князя-схимника; не только иноческая мантия, но и свита были сорваны с него. Молодой князь соскочил с коня и прикрыл несчастного собственным корзном. Когда они проходили мимо двора вдовствующей княгини, мачехи Изяслава II и матери Владимира, последний с помощью боярина Михаила выхватил Игоря из рук убийц, бросился на двор княгини и запер ворота. Михаил при этом подвергся побоям; с него сорвали золотой крест вместе с цепью. Рассвирепевшая толпа уже не помнила себя; она выломала ворота и начала бить Игоря; причем едва не убила и Владимира, пытавшегося его защитить. К ногам злополучного князя привязали веревку и притащили его чрез Бабин Торжок на княжий двор, где и докончили; затем положили труп на телегу, отвезли на Подол и бросили его на торговой площади. Это черное дело происходило в пятницу 19 сентября 1147 года. На упреки властей в убийстве народ отвечал: «Не мы убили его, а Ольгович, Давидовичи и Всеволодович, которые хотели изменою погубить нашего князя». По приказу митрополита федоровский игумен Анания взял тело князя и предал его погребению в Симеоновском монастыре, которому благодетельствовали отец и дед Игоря.

Тяжела была Изяславу весть о совершенном злодеянии. Он со слезами жаловался дружине своей, что не уйти ему теперь от людской клеветы, которая припишет убийство его собственному наущению. Дружина старалась по возможности утешить князя. Но он уже не стал ждать к себе киевскую рать, а воротился печальный в столицу. Впрочем, потакая киевлянам, он не решился наказать зачинщиков своевольной расправы и оставил дело без последствий. Война с черниговскими и северскими князьями продолжалась и после того. Великий князь вместе с братом Ростиславом и дядею Вячеславом повоевал волости Ольговичей и Давидовичей и взял несколько городов. Противники его, видя разорение своих волостей и тщетно ожидая к себе в помощь Юрия Суздальского, наконец смирились и просили прекратить войну. Изяслав послал в Чернигов своих бояр с белогородским епископом Феодором и печерским игуменом Феодосием, которые и привели ко кресту Давидовичей и Ольговичей в черниговском соборном храме Спасителя. Они присягнули на том, что отложат всякую вражду за Игоря и будут сообща с великим князем блюсти Русскую землю.

Управясь с соседними князьями, Изяслав предпринял давно задуманный далекий поход на их союзника, своего дядю Юрия Суздальского. Походы на север совершались обыкновенно зимним временем, когда реки и болота покрывались толстым слоем льда и не представляли никаких препятствий для движения. Зимою 1148 года Изяслав с дружиною приехал сначала в Смоленск к брату Ростиславу. Братья несколько времени провели в пирах и веселии, меняясь дарами и взаимно оделяя дружинников. Летопись по этому поводу приводит следующую черту, подтверждающую, что Смоленский край, или верхнее Поднепровье, по своей торговле и промышленности тянул более к Северной Руси, чем к Южной. Изяслав, говорит она, дарил Ростислава произведениями Русских и Царских земель (Южной Руси и Греции), а Ростислав дарил Изяслава тем, что шло от Верхних земель (из Новгорода) и от варяг. Великий князь поручил брату вести полки киевские и смоленские прямо на Волгу, назначив местом соединения с ним устье Медведицы, куда обещали прийти и князья Черниговские. А сам Изяслав с небольшою дружиною отправился в Новгород Великий, чтобы поднять его против Юрия. Новгородским князем в то время был младший сын его (Ярослав). Изяслав Мстиславич, очевидно, пользовался расположением новгородцев. Уже за три дня до города начали встречать его граждане с поклонами и поздравлениями. При въезде в самый Новгород его встретил сын с боярами. Был воскресный день. Изяслав отстоял обедню в св. Софии; а потом подвойские и биричи по всем улицам сзывали народ на обед к великому князю. Угощение было обильное; народ разошелся довольный и веселый. На следующее утро Изяслав приказал звонить в вечевой колокол, и граждане собрались на дворе Ярослава. Тут великий князь обратился к собранию с речью. Он говорил, что по жалобе самих новгородцев пришел мстить за обиды, понесенные от его дяди Юрия; но что пусть граждане рассудят, идти ли на него войною или кончить дело миром. Народ отвечал в один голос:

«Ты наш князь, ты наш Владимир, ты наш Мстислав! Рады идти с тобою за свои обиды!»

Некоторые так расходились в своем воинственном одушевлении, что принялись кричать:

«Все пойдем! Только одни поставленные (священнослужители) останутся; а кому хотя и гуменцо уже острижено, но еще не поставлен, и тот пусть идет».