— Я рада, что вам предложили этот контракт, — я тихо откладываю бумаги на тумбочку — и в глазах Леси появляется тревога. — И когда первый концерт?
— Через полгода. Хотят сделать какое-то грандиозное шоу, чтобы народ клюнул, — Леся небрежно отбрасывает с глаз длинную чёлку. Потом широко улыбается. — Если выйдешь к тому времени, билет в первый ряд тебе обеспечен.
— Билет… — я медленно поднимаю глаза. — Значит, петь с вами мне уже заказано?
Подруги переглядываются. В их взглядах — пристыженность клептоманов, схваченных за руку.
— Понимаешь, эта девушка, ну, твоя замена… она чья-то родственница, — мямлит Лёля, — и её отец как раз выступит отчасти спонсором…
— Может, если выйдешь, поговорим о том, чтобы добавить четвёртого, — бодро говорит Леся.
А я вижу, что она лжёт.
Хотя бы по этому маленькому словечку «если».
— Понятно, — я отворачиваюсь к стенке. — Что ж, поздравляю.
Я слышу за спиной неловкое молчание.
— Саш, — в голосе Леси проскальзывает раздражение, — ну что ты как маленькая! Семеро одного не ждут.
— Не надо, — но голос Лёли слишком тих.
— Даже если ты выздоровеешь, куда тебе на сцену после… — я знаю, что Леся окидывает меня взглядом, пытаясь подобрать нужное слово, — …после такого? Ежу понятно, что о карьере придётся забыть!
Я снова знаю, что она видит. Я выгляжу лучше, чем при встрече с Пашкой — но в сравнении с подругами похожу на полутруп. Их припухлые румяные щёчки — против моих заострившихся скул, искусно подкрашенные глаза — против моих ввалившихся синяков, аккуратные золотые локоны и пышные пепельные кудряшки — против моей лысины.
Наверное, если бы я была на их месте — я бы тоже не захотела, чтобы такое пело рядом со мной. Особенно в том мире, где от внешности зависит очень многое.
— А ты, значит, надеешься, что и мы за тобой ко дну добровольно пойдём! — в голосе девушки, которую я считала своей подругой, прорываются визгливые нотки. — Знаешь, во что папе обошёлся этот контракт? Сколько он бегал, чтобы эту встречу устроить? Порадовалась бы за нас, за то, что мы твоё дело продвигаем, а не…
Я медленно поворачиваю голову.
Я беру с тумбочки бумаги и ручку.
Я расписываюсь в положенном месте.
Я почти слышу, как подруги облегчённо выдыхают.
Мне кажется, что это не моя рука протягивает Лёле бумаги через специальное окошко в пластиковой стенке.
Я слежу, как Лёля, растянув губы в неловкой улыбке, убирает бумаги в сумку.
— А теперь — убирайтесь.
Мой голос еле слышен — но они слышат.
— Что? — видимо, на всякий случай переспрашивает Лёля.
Пульт от телевизора я нащупываю почти машинально — и он летит в прозрачную стенку вместе с моим криком:
— Я сказала, УБИРАЙТЕСЬ!
Когда пульт разбивается о пластик, они отшатываются. Потом Леся, гневно прищурившись, открывает рот — но Лёля молча хватает её за руку и выволакивает в коридор; а я утыкаюсь лицом в подушку, задыхаясь, давясь злыми слезами.
Позже бывшие подруги будут пытаться просить прощения, передавать через родителей билеты, писать мне смски и сообщения на электронную почту.
А я не отвечу ни на одно…