— Если понадобимся, мы на улице, хорошо? — Она беспокоилась обо мне и в то же время держалась с заметным облегчением. Наверно, из-за того мостика, который выстраивали мы с отцом.
Я кивнул и подождал, пока они уйдут, а потом еще минут пятнадцать, прежде чем собрался с духом, чтобы открыть коробку. И первым, что бросилось в глаза, было письмо.
Мне понадобилось еще минут десять, чтобы решиться сломать печать.
С бьющимся сердцем я положил письмо на кровать. Потом опустил дрожащую руку в коробку, достал большой конверт и, подгоняемый нетерпением, быстро сломал печать. В конверте лежало еще одно письмо. Я растерянно нахмурился, но потом увидел шапку на фирменном бланке, и мое сердце остановилось.
Взгляд скользнул вниз по странице.
Я прочел письмо целиком. Потом перечитал. Не вполне понимая, что и как, я взял письмо Поппи и стал читать дальше.
Собрав в кулак растрепанные нервы, я взял первую коробку и открыл ее. Внутри лежало портфолио. Я пролистал страницы. Поппи и мой отец отобрали самые разные фотографии: пейзажи, рассветы, закаты. Сказать по правде, этими работами я гордился больше всего.
Я дошел до последней страницы и замер. Это была Поппи. Поппи на пляже. Со мной. Много месяцев назад. Та фотография, где она повернулась ко мне в самый чудесный миг. Фотография, представлявшая ее красоту и грацию лучше всяких слов.
Моя самая любимая.
Я стер выступившие слезы и провел пальцем по ее лицу.
Мой идеал.
Бережно отложив портфолио, я снова взял ее письмо.
Глядя на Поппи, смотрящую на меня с фотографии, я невольно подумал о выставке в Нью-Йоркском университете. Должно быть она уже знала тогда, что меня приняли. Я вспомнил последнюю фотографию. Эстер. Фотографию, представленную спонсором выставки. Фотографию его покойной жены, умершей слишком молодой. Фотографию, которая не изменила весь мир, но показала женщину, которая изменила его мир.
Пожалуй, это описание лучше всего подходило и для той фотографии, что лежала сейчас передо мной. Поппи Личфилд была обычной семнадцатилетней девушкой из маленького городка в Джорджии. Однако с первого дня нашего знакомства она перевернула мой мир. И даже теперь, после своей смерти, продолжала его менять. Наполняя и одаряя своей бескорыстной красотой, равной которой не было и не будет.
Я снова взял письмо.
Я выронил письмо. Слезы катились по лицу. Я смахнул их, глубоко вдохнул и наконец поставил на кровать последнюю коробку. Она была больше первой.
Я аккуратно открыл ее, вынул то, что там было, и, увидев, закрыл глаза. Потом прочел привязанную к крышке записку.
Я смотрел на большую стеклянную банку с крышкой. На множество голубых бумажных сердечек внутри. Чистые, свежие, они жались к стеклу. Наклейка на крышке гласила:
Прижав банку к груди, я лег на кровать и вздохнул.
Не знаю, сколько я лежал так, глядя в потолок, заново переживая каждый миг, что разделил с моей девушкой.
Наступила ночь. Я думал обо всем, что она сделала, и счастливая улыбка расползалась по моим губам.
Покой объял мое сердце.
Не знаю, почему я почувствовал это в тот самый миг. Но я нисколько не сомневался, что где-то там, в неведомом, Поппи наблюдает за мной со счастливой улыбкой на милом лице, и в волосах у нее большой белый бант.
Годом позже
Блоссом-Гроув, Джорджия
— Готов, дружок? — спросил я Элтона. Братишка пробежал по коридору и сунул свою руку в мою.
— Ja, — ответил он со щербатой улыбкой.
— Хорошо, все, должно быть, уже собрались.
Мы с братом вышли из дома и направились к вишневой роще. Вечер выдался чудесный. На кристально чистом небе сияли звезды, ярко мерцала луна.
На шее у меня висел фотоаппарат. Я знал, что он понадобится сегодня, чтобы запечатлеть этот вечер навсегда.