Ясновельможный пан Лев Сапега: читать начало книги онлайн

Этот выпуск радзивилловской школы был одним из лучших за все времена ее существования. Наиболее способными из учеников были сыновья Радзивилла Черного — Станислав и Юрий, а также Лев Сапега. Станислав в более зрелом возрасте знал двенадцать языков, что являлось предметом гордости его отца и зависти Льва, который был на два года моложе Станислава. Юрий тоже показывал большие успехи в учебе. Позднее он сделал головокружительную карьеру: стал епископом виленским, а потом занял пост архиепископа краковского, получил должность кардинала.

Николай Радзивилл Черный не упускал случая, чтобы усилить соперничество между своими сыновьями и Сапегой. В соревновании они набирались ума и приобретали необходимый опыт.

Юному дарованию удалось снискать личное расположение Николая Радзивилла Черного. Некоторое время, как пишут осведомленные историки, он считался лучшим другом младших братьев Николая Радзивилла Сиротки [101, с. 90]. Почти ровесники, они вместе росли, дружили, ссорились, мирились. Иногда между ними случались настоящие поединки. Радзивиллов двое — Сапега один. А у тех, кто в большинстве, порой возникает желание обидеть тех, кто в меньшинстве. Однажды, в одной из стычек, чувствуя, что поражение близко, Сапега, чтобы не потерять равновесие, сильно схватил зубами руку противника и чуть не насквозь прокусил ее. Старший Радзивилл вынужден был остановить дерущихся. Он крикнул: «Сапега! Ты борешься по-бабьи». «Да нет, — ответил тот с ухмылкой. — Я сражаюсь как лев, а если не могу как лев, тогда сражаюсь, как могу». Этот несколько комичный эпизод ярко характеризует юношу. Внимательно наблюдавший за этой сценой Николай Радзивилл Черный попытался прекратить спор. «Эй, господа рыцари, успокойтесь, — крикнул он, стоя на балконе. — Ишь какой упрямый: сопит, пыхтит, с трудом дышит, но держится, поражения не признает, да и не уступает, видимо, не зря дали вам эту фамилию — Сапе-ги». Похоже, и вправду эта фамилия происходит от глагола «сопеть» [109, с. 114]. Поздно вечером, перед сном, он снова вспомнил этот момент. Улыбка удовлетворения не сходила с его лица. «Надо будет каким-то образом поощрить Левчика, — подумал Николай Радзивилл Черный. — Он настоящий потомок рода Сапег, достойный своего двоюродного деда — талантливого дипломата, честно работавшего на благо Отечества и раскрывшего заговор, который готовил Михаил Глинский против великого князя литовского и короля польского Сигизмунда Старого. Хорошая смена подрастает. Придется моим сыновьям держать ухо востро с этим львенком. Ишь какой зубастый попался. Ни в чем не хочет уступать Радзивиллам. Уже сейчас старается насквозь прокусить руки. А что будет дальше? Подрастет — начнет отвоевывать и должности, и имения. Без сомнения, начнет, если только мы допустим его до настоящей власти…»

Но не только упрямство отличало Льва. Много времени юноша проводил в радзивилловской библиотеке, в которой было собрано немало древних рукописей и европейских книжных изданий… Мальчик стремительно накапливал знания. Уникальная, даже на сегодня, методика преподавания в школе, ежедневное общение с высокообразованными людьми способствовали невероятно быстрому изучению языков. Уже в юности Л. Сапега, кроме родного, овладел польским, немецким, латинским и греческим. Врожденные способности Л. Сапеги и его увлеченность науками обнаружились очень рано. Быстрому умственному развитию юноши чрезвычайно способствовала атмосфера духовности, царившая в доме Радзивиллов. Многое он черпал из творческих вечеров и научных диспутов, которые проходили в радзивилловском замке едва ли не каждую неделю. Для Льва они стали отличной школой в овладении искусством полемики, своеобразным жизненным ориентиром и образцом человеческих взаимоотношений [52, с. 9]. Окончив курс Несвижской протестантской школы, юноша был полностью готов к обучению в университете. Однако Николай Радзивилл Черный не смог выполнить свое обещание, данное им вскоре после знаменитой драки между Сапегой и его сыновьями: в 1565 году он умер.

Но что должно было случиться, то случилось. Едва минуло Льву тринадцать лет, как его вместе с сыновьями Николая Радзивилла Черного направили за счет великокняжеского двора на обучение в знаменитый Лейпцигский университет. Точная дата поездки в Германию неизвестна, но приблизительно это произошло где-то на рубеже 1569–1570 годов. Это были очень сложные годы для ВКЛ. Шла Полоцкая война с Иваном Грозным, была подписана позорная Люблинская уния, согласно которой ВКЛ понесло значительные территориальные потери. К Польскому королевству отошли не только украинские просторы, но и Подляшье — исконная земля ВКЛ…

Находясь в Германии, Сапега несколько лет изучает историю римского и церковного права, анализирует произведения античных философов, прежде всего Платона и Аристотеля, внимательно прочитывает хроники средневековых историков, трактаты теологов-схоластов, знакомится с произведениями искусства ренессанса, наслаждается гравюрами А. Дюрера, наконец, увлекается идеями Лютера, Кальвина, Цвингли [52]. Там, в протестантской Германии, совсем молодым Сапега, как свидетельствует его завещание, принимает протестантство.

Некоторые биографы Льва Сапеги считают, что почва для его перехода из православия в протестантство была подготовлена еще в период обучения в Несвиже. Именно тогда, как считает А. Мясников, Лев Сапега не только познакомился с реформаторскими вероучениями, но и сменил веру. По словам исследователя, в атмосфере религиозных новинок юный Лев вскоре оставил старую религию своего рода и принял кальвинизм, а толерантность, царившая при дворе магната, заложила в его душу глубокие основы религиозной вольности и не позволила ему стать фанатиком новой веры, что случалось в то время с очень и очень многими [43, с. 2].

Надо сказать, Лев Сапега был не первым в своем роду, кто решился на такой шаг. Нечто подобное совершил упоминавшийся ранее двоюродный дед Льва Иван Семенович, тот самый, что бесстрашно вступил в спор с Иваном III Московским и правил посольства в Рим и Флоренцию. Будучи православным, он принял унию.

Навряд ли решение изменить вероисповедание было принято Львом Сапегой под давлением. Николай Радзивилл Черный — человек умный и хитрый — не стал бы так прямолинейно и грубо умножать приверженцев новой веры. А вот повлиять на молодого Сапегу личным примером и примером своих сыновей мог. Что, собственно, и сделал, воспользовавшись дружескими отношениями молодых людей. Как-то на Святую Пасху то ли Юрий, то ли Станислав спросил у Льва: «А что не было тебя вместе с нами на праздничном богослужении? Если уж ты связал свою судьбу с нашей, то должен везде и всегда быть рядом с Радзивиллами». Конечно же юный Лев рассказал об этом отцу. Смысл этой фразы для старшего Сапеги был очевиден. Радзивилл Черный недвусмысленно намекал: если родитель хочет, чтобы его сын получил протекцию могущественного клана Радзивиллов и университетское образование, он должен позволить Льву перейти в кальвинизм, тем более что учиться предстояло в протестантской Германии. «Готовься к переходу в кальвинизм, но, кажется, это лишь начало, только первый шаг. Сколько их еще будет на твоем пути? Но ты должен знать: в политике надо быть гибким. Если твой друг или враг сильнее тебя, его нужно крепче обнимать, чтобы были заняты его руки, а не сражаться с ним. С сегодняшнего дня можешь считать себя маленьким человеком в большой политике», — это были напутственные слова отца взрослеющему сыну.

Отличавшийся хватким умом юноша усваивал и подобные уроки. Значительно позже, упоминая о юношеском восхищении реформаторскими учениями, Лев Сапега стыдливо скажет: «Поддавался я тогда различным искушениям и был глуп, как овца, особенно когда учился в немецких еретических школах» [52] (пер. наш — Л. Д.). Но Лейпцигский университет дал ему очень многое, и это многое он блестяще использует в жизни.

Глава 1.3. «Изгнание» из страны и дебют на подмостках истории

В начале 70-х годов ХVI столетия Речь Посполитая переживала тяжелые времена. Король польский и великий князь литовский Сигизмунд II Август умер 7 июля 1572 года. Всю власть в ВКЛ прибрал к рукам Николай Радзивилл Рыжий. Он приходился родным братом Барбаре Радзивилл, жене короля Сигизмунда Августа. От короля Николай Радзивилл Рыжий получил полномочия наместника в ВКЛ. Территория Великого княжества была частично захвачена войсками Ивана Грозного. Отсутствие прямого преемника почившего монарха привело к обострению борьбы за трон между магнатами польскими и литовскими (литвинскими). Избрание французского принца Генриха Валуа на трон не воспринималось всерьез, к тому же он быстро сбежал обратно во Францию. Только после избрания в 1576 году королем польским и великим князем литовским Стефана Батория жизнь стала входить в нормальное русло.

Молодой Сапега вернулся на родину где-то в конце 1572-го или в самом начале 1573 года [135, с. 84]. Но не слишком радушно она его встретила. Места на государственной службе молодому и способному парню не нашлось. Он был зачислен писарем в городскую канцелярию г. Орши. А вскоре стал наместником старосты оршанского — Филона Кмиты-Чернобыльского. Конечно же не об этом мечтал честолюбивый Лев. Он хотел служить первым лицам государства, а этих самых лиц как раз таки и не было. Похоже, жизнь снова вынуждала его становиться на колени и просить о содействии своих благодетелей — Радзивиллов.

Молодой Сапега сильно переживал по поводу, как ему казалось, своей ненужности. В письме сыну Николая Радзивилла Рыжего, Криштофу Радзивиллу Перуну, он пишет: «А я, бедняга, еще не знаю, где сесть, и уже думал в монастырь вступить, потому что никого за меня нет на свете. До сих пор не умел быть подлизой, а учиться уже поздно» [71, с. 352] (пер. наш — Л. Д.). Заметьте, пишет это восемнадцатилетний парень. Как видно, не такими уж сильными были позиции Сапег в Княжестве. Распределение всех сколь-нибудь значимых постов в ВКЛ держали в своих руках Радзивиллы, поэтому именно им и адресовал письмо Сапега. Но оно, скорее всего, осталось без ответа.

Период с 1572-го по 1579 год — едва ли не самый сложный в жизни Льва и его семьи, но очень для него важный. В понимании юноши это как раз то время, когда он должен на практике применять полученные знания, но они оказываются невостребованными. Он жаждет активной деятельности, а вынужден ждать — не день, не неделю, не месяц и даже не год, а целых семь лет кряду, — когда же на него обратят внимание. Молодая кровь бурлит, энергия бьет через край, но применения силам и знаниям не находится. Тоска и отчаяние овладевают юношей. Все, что ему остается, это обсуждать подробности большой политики с отцом и братьями. Посольства из двадцати стран мира; большое количество претендентов; закулисная борьба за трон; интриги; сеймы элекционные и коронационные — целых десять за период с 1572-го по 1579 год, иной раз по два на год; избрание Генриха Валуа и его бегство; элекция Стефана Батория — все это звездный час других людей, но не его.

Сапега напоминает молодого и неопытного льва, которому отчаянно не везет. Неудивительно, что его посещают мысли о посвящении в монашество. Наверняка, духовную карьеру удастся сделать быстрее. Но этим путем он так и не пойдет, хотя находится в шаге от него.

Хороших предложений Лев не получил и после избрания Стефана Батория. Чтобы как-то удержаться на плаву, пришлось отказаться от романтических идеалов юности, научиться хитрить, угождать и быть покорным. Другого выхода у Сапеги не было: он вынужден это делать, так как годы неоправданного ожидания его многому научили, но не дали возможности верой и правдой служить Отечеству.

Свою публичную карьеру Лев Сапега начинает с самых низших ступеней — в оршанской городской канцелярии (о чем позднее будут язвительно писать в анонимных пасквилях), там, где отец еще имеет влияние, так как за ним сохранилась должность подстаросты оршанского. Эта должность переходит от отца к сыну. И, несмотря ни на что, Лев не теряет надежды на лучшее будущее.

Однако одно событие могло поставить крест на всех планах молодого Сапеги и даже полностью перечеркнуть его жизнь.

В 1575 году Андрей Цехановецкий, адвокат, который представлял интересы новоградского воеводича Горностая, вызвал в оршанский городской суд по делу «о разбойном нападении на имение старосельское и иные имения заднепровские, и побитье, помордовании и причинении ранений слугам, и боярам, и подданным нашим» подстаросту оршанского Ивана Сапегу с сыновьями — писарем городской канцелярии Львом Сапегой и его братом Григорием. Ответчики в суд предусмотрительно не явились, и Цехановецкий добился получения приговора об изгнании их за пределы государства «за то непослушенство», который и отправил королю и великому князю Генриху Валуа. Однако утверждал приговор уже король и великий князь Стефан Баторий, после того как получил письмо от оршанского старосты Филоны Кмиты-Чернобыльского. Как считают некоторые исследователи, этот факт явно говорит о том, что староста оршанский был на стороне противников Сапег, то есть староста выступал против подстаросты. Невзирая на жалобы Сапег о несправедливости суда, король и великий князь литовский 10 августа 1577 года под Гданьском осудил их на изгнание. Однако до реализации декрета дело не дошло. Уже в октябре 1577 года Стефан Баторий отменил приговор оршанского городского суда как противоправный. В задворном королевском суде интересы отца защищал Лев. Именно в это первое свидание с монархом карьера юноши была предопределена. Выступая в роли адвоката, Лев прилюдно продемонстрировал свою исключительную юридическую грамотность. Имея прекрасную память, он с безупречной точностью цитировал статьи Статута ВКЛ 1566 года, с легкостью и необычайно логичной выверенностью мыслей отвергал все высказанные против них аргументы. Неизвестно, был ли Иван Сапега виноват, но судебный процесс молодой адвокат блестяще выиграл [52, с. 10 и 11].

Несколько иначе эта ситуация представлена в недавно обнаруженном письме Стефана Батория к оршанскому старосте Кмите-Чернобыльскому. Письмо хранится в архиве Горностаев. Написано оно в Мальборке 25 ноября 1577 года писарем Николаем Есенским, адресовано непосредственно оршанскому старосте по жалобе на Л. Сапегу Горностая за наезд на его село Старцевичи в имении Заднепровье. Из письма следует, что 17 августа 1577 года двадцатилетний Л. Сапега вместе со старосельскими и басейскими боярами Семеном Рубцом, Иваном Федровичем, Гришкой и Мартином Гончаренскими, басейскими подданными Артемом Мартюшевичем, Ходаром Зеньковичем, Иваном Кондратом, Хромом и Ивашкой Анбрасовичами, с другими подданными и боярами, а также с оршанскими казаками и людьми из оршанской канцелярии совершили наезд на село, побили и измордовали подданных Г. Горностая, забрали у них имущество. В документе поименно названо только десять лиц, участвовавших в наезде. Об общем количестве участников судить сложно. Предположительно отряд Сапеги состоял не менее чем из тридцати человек. Наезд был совершен не из собственных имений Сапеги (в то время он имел родовое имение Сокольни в Оршанском уезде, которое получил после раздела наследства с братьями в 1575 году), а с земель староства.

По Статуту ВКЛ 1566 года рассмотрение наездов на имущество входило, среди прочих дел, в функции старосты. Жалобы на подстаросту брестский воевода подавал неоднократно. Но, несмотря на это, Ф. Кмита-Чернобыльский не хотел принимать свидетельства ездового о вреде, кроме того, еще и другие документы по этому делу из актовых книг изъял. Вместо того чтобы должным образом наказать виновного, Ф. Кмита-Чернобыльский воспользовался служебным положением и не дал хода этому делу. Он выступил на стороне Л. Сапеги, хоть и приходился пострадавшему Г. Горностаю шурином (был женат на его родной сестре Анастасии). Несоблюдение старостой своих обязанностей и нарушение закона заставило Г. Горностая подать жалобу в суд другого уезда. В документе не указано, в какой именно. Ближайшие суды были в Витебске, Полоцке, Мстиславле и Минске. Вероятнее всего, жалоба была подана в минский городской суд, так как Г. Горностай там староствовал. Но на сегодня, поскольку книги суда не сохранились, проверить эту информацию невозможно.

Согласно обычаю и Статуту 1566 года правонарушения, совершенные государственными лицами, рассматривались великим князем литовским. Потому этот случай стал причиной для вызова Ф. Кмиты-Чернобыльского, Л. Сапеги и его помощников в государев суд. Как определено в Статуте, им было назначено время: они должны были появиться через восемь недель, если государь будет в то время в Польше, или через четыре недели, если он будет на территории ВКЛ.

Каков был приговор по делу — неизвестно. Но, определенно, на карьерном росте Ф. Кмиты-Чернобыльского и Л. Сапеги данный случай никак не отразился. Оршанский староста занимал свой пост до 1587 года, а с 1579-го номинально стал смоленским воеводой, хотя сам Смоленск оставался за Московией. А Лев Сапега начал головокружительную карьеру.

Касательно наезда хочется отметить вот что. В 1577 году подстаросте Льву Сапеге было только двадцать лет от роду, молодой человек имел не самое большое влияние в уезде. Скорее всего, на такой поступок он мог решиться при поддержке другого лица. И этим лицом, возможно, был Ф. Кмита-Чернобыльский. Ведь в документе упомянуто о его вероятном «наущении» и личной заинтересованности в прекращении дела.

Письмо С. Батория, конечно, не меняет кардинально биографических данных Л. Сапеги, не превращает его в антигероя. Оно лишь добавляет информации о начале его карьеры: Лев Сапега сумел стать заместителем оршанского старосты Ф. Кмиты-Чернобыльского в возрасте двадцати лет [33] (ранее этот факт не упоминался, просто указывалось, что государственную службу он начал в оршанской городской канцелярии писарем); о его делах: он тоже ошибался и порой был способен на неправовые поступки. Лица, занимающие высокие посты и много делающие для своего Отечества, не всегда безупречны. Однако от этого их достижения не становятся менее значимыми [57]…

Стефан Баторий нуждался в способных исполнителях. А молодой правовед вызвал у него большой интерес. Николай Радзивилл Рыжий в узком семейном кругу признался: «Показалось королю, что вырастет из молодого Сапеги настоящий государственный муж. Если считать, что так же полагал и мой брат Николай Радзивилл Черный, хоть и против моей воли, но придется принимать решение».

Несколько странным представляется однозначный вывод некоторых исследователей, якобы опекун и покровитель Льва Сапеги князь Николай Радзивилл Рыжий, стараясь везде иметь своих людей, назначил Сапегу на службу при королевском дворе [5, с. 7]. А, собственно, кто мешал ему сделать это раньше, тем более что Сапега напрямую обращался с просьбой об этом к сыну Николая Радзивилла Рыжего — Криштофу Радзивилу Перуну? Но почему-то пошел он на это только тогда, когда увидел прямой интерес короля и великого князя. Наверное, потому, что Сапега все же не был своим человеком для Радзивиллов.

30 января (по другим данным — 4 февраля) 1580 года Льва Сапегу назначают королевским секретарем. В силу служебных обязанностей он будет посвящен во все государственные тайны. В королевский дворец в Гродно юноша летел как на крыльях. Он так долго мечтал об этом. И наконец-то свершилось! Ему 23 года, и он в большой политике. Теперь он сможет сыграть собственную партию на мировой шахматной доске. Королевский писарь — первая ступенька к невероятной карьере, которую сделает представитель рода Сапег.

Уже через год, после составления документа о перемирии с Московским государством Лев Сапега был назначен писарем великим литовским (упоминается в этой должности уже 3 марта 1581 года).