Он замаскировал свой радостный возглас словом:
— Неужели?
— Именно, — подтвердил Пресвитер. — Отыскали. И это был образчик удивительного сыскного чутья.
Тальберт огляделся по сторонам.
— Значит, — произнес он сдержанно, — это здесь.
— Да. Хотите посмотреть?
— Больше всего на свете, — с жаром ответил Тальберт.
— Тогда идемте, — предложил Пресвитер.
— А это разумно? — осторожно спросил полковник.
— Идемте, — повторил Пресвитер.
Все трое двинулись через холл. На миг смутное подозрение бросило тень на чело Тальберта. Все получилось слишком просто. Не ловушка ли это? Но через секунду мысль ускользнула от него, смытая приливом возбужденного любопытства.
Они пошли вверх по мраморной винтовой лестнице.
— А как у вас зародились подозрения? — спросил Пресвитер. — Скажем так, что подтолкнуло вас к проведению подобного расследования?
— Я просто подумал, — многозначительно произнес Тальберт. — Кругом столько анекдотов, но, кажется, никто понятия не имеет, откуда они берутся. И всем наплевать.
— Совершенно верно, — заметил Пресвитер, — мы полагаемся именно на подобную незаинтересованность. Едва ли один из миллиона задаст вопрос: «А где вы слышали эту шутку?» Стараясь запомнить анекдот, чтобы потом пересказывать другим, человек не успевает задуматься о его происхождении. И первоисточник предается забвению.
Пресвитер улыбнулся Тальберту.
— Но только, — исправился он, — не такой человек, как вы.
Румянец Тальберта остался незамеченным.
Они добрались до лестничной площадки и пошли по широкому коридору, освещенному по обеим сторонам настенными светильниками. Больше никто ничего не говорил. В конце коридора они повернули направо и остановились перед массивными дверьми, окованными по краям железом.
— А это разумно? — снова спросил полковник.
— Теперь уже слишком поздно останавливаться, — сказал Пресвитер, и Тальберт ощутил, как по спине прошла дрожь. Что, если это все-таки ловушка? Он сглотнул застрявший в горле комок, затем расправил плечи. Как сказал Пресвитер, теперь уже слишком поздно останавливаться.
Огромные двери открылись.
— Et voilа…[147] — произнес Пресвитер.
Коридор был настоящим проспектом. Широкий (от стенки до стенки) ковер пружинил под ногами Тальберта, идущего между полковником и Пресвитером. Через равные промежутки с потолка свисали динамики, Тальберт узнал льющийся из них «Gaitе Parisienne»[148]. Его взгляд переместился на вышитый гобелен, где под сценой с веселящимся Дионисом красовался девиз: «Счастлив тот, кто занят делом».
— Невероятно, — пробормотал он. — Здесь, в этом доме.
— Именно, — улыбнулся Пресвитер.
Тальберт в изумлении помотал головой.
— Подумать только.
Пресвитер остановился перед стеклянной стеной, и, притормозив, Тальберт посмотрел внутрь. По богато обставленному кабинету вышагивал молодой человек в полосатом шелковом жилете с медными пуговицами, он живо жестикулировал длинной сигарой, а в кожаном кресле, скрестив ноги, сидела млеющая от восторга блондинка с пышными формами.
Молодой человек на мгновение остановился, махнул рукой Пресвитеру, улыбнулся, после чего продолжил вдохновенно диктовать.
[147] И вот… (фр.).
[148] «Парижское веселье» (фр.) — балет Жака Оффенбаха (1819–1880).