Избранные произведения в одном томе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ЗАПЕРЕТЬ ЭКРАН.

Что? Что вы делаете?

МЫ ЕЩЕ МОЖЕМ ЕГО ВЕРНУТЬ, НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ЭКРАН ПРОДЕРЖИТСЯ.

Выпустите меня! Господи, помоги мне, освободи меня! Прекратите, вы не ведаете, что творите!

БЫСТРЕЕ!

Нет. Перестаньте, прекратите! Не забирайте меня! Нет!

ВНИМАНИЕ!

Они стащили его, обезумевшего и брыкающегося, с платформы. Отнесли в кабинет, уложили на кушетку, и доктор Рэндалл вколол ему успокоительного.

Через полчаса профессор Иаир пришел в себя настолько, чтобы выпить стакан бренди. Он сидел в большом кожаном кресле, глядя прямо перед собой пустым взглядом. Сознание не до конца вернулось к реальности, он все еще стоял на одиноком холме под Иерусалимом.

Иаир о многом хотел рассказать — кирпичики слов в здание истории. Он мог бы описать одежду, какую видел на Голгофе, повторить произнесенные там слова, описать сам момент во всей его грубой и безрадостной полноте. Рассказать, что именно то, как спешно его выдернули назад, и породило феномен, названный в Библии землетрясением и камнепадом.

Но ничего из этого он им не сообщил.

Он лишь сказал, что хочет пойти домой.

Профессор надел пальто, шляпу, галоши и вышел в серый день. Резиновые подошвы шлепали по наполовину раскисшему снегу, глаза всматривались в медленно опускающийся снежный занавес.

Все остальное и неважно, думал он. Правда или неправда — не имеет значения. Превращение воды в вино, очищение прокаженных, исцеление больных, хождение по воде, воскресение из мертвых — все это не имеет значения. Люди, живущие надеждой на материальные чудеса, всего лишь мечтательные дети, которые никогда не спасут мир.

Человек отдал свою жизнь за то, во что верил. Вот настоящее чудо.

Сегодня канун Рождества, самое подходящее время, чтобы обрести веру.

Когда день сер

Он сидел на камне и писал этот текст на доске, используя в качестве пера чей-то измазанный в саже палец. Совершенно очевидно, размышлял он, что финальная тема должна быть записана этим отправляющимся в чистилище пальцем, этим жалким отростком, который некогда нахально тыкал в землю и небо — я твой хозяин, земля, я твой хозяин, небо! — и вот теперь валяется, закопченный и жалкий, среди обломков бытия.

«Я присутствую на поминках по Земле и не лью слез».

Он поднял полные скорби глаза, и застывший взгляд поплыл над равниной. Он перекатывал в пальцах свое необычное стило и с отвращением раздувал ноздри. «Вот он я, — угрюмо размышлял он, — сижу на горячем валуне и изучаю последствия той небольшой шутки, какую человек в итоге сыграл с самим собой».

Он ударил себя по лбу и выкрикнул: «Ах!» — его захлестнула волна чувств. Большая голова упала на грудь, и он прерывисто зарыдал. Право, данное с рождения, отнято, горевал он, золотой шанс упущен, человек отыскал свой путь — но путь к самоуничтожению.

Затем он с вызывающим видом распрямился, словно проглотил жердь. «Я не желаю быть тявкающей дворняжкой, — провозгласил он. — В сей погребальный час я не поддамся. Да, пусть смерть стоит надо мной и сует призрачные пальцы в мои язвы, я не стану молить о пощаде, не согнусь».

Лохмотья величественно развевались на плечах. Он склонился, чтобы записать дальше:

Кончик отяжелевшего языка выдвинулся из-за баррикады рта. Стало жарко.

— Отлично! Отлично! — закричал он, опуская босую ногу на покрытую пеплом землю. Взволнованный своей строфой, он уронил стило и встал, чтобы поднять. Ну вот, рассеян как никогда. Он поморщился при этой мысли, а потом снова принялся писать.

«До чего же удивительно, — продолжал он рассуждать, — что за всю свою больную историю человек так ни на миг и не оставил попыток уничтожить себя самого».

Рефрен:

Он остановился. Как же продолжать, размышлял он, как продолжать, когда под всеми счетами человечества в бухгалтерской книге вечности подведена черта? Требуется истинное упорство, бойцовская хватка и в то же время обманчивое спокойствие морской пучины, когда над головой уже кричат падальщики. «Что тогда, что теперь, — думал он, — я вынужден прикладывать титанические усилия, чтобы породить гладкую и изящно срифмованную строфу». Например, такую:

«У меня нет ни публики, ни надежды на ее появление, однако же я продолжаю творить, потому что то, что должно быть сказано, должно быть сказано. А значит, идти вперед — мой единственный выбор».

Он в двадцать седьмой раз сунул руку в карман и достал пистолет, нервным пальцем провел по барабану. Там одна пуля, знал он, ключ к окончательному забвению. Он заглянул в черный глаз дула, не дрогнув. «Да, когда все кончится, когда я досмакую последние глотки темного вина безоговорочного крушения, я приставлю его ко лбу и пресеку навечно жалобные излияния людского рода».