Он пробурчал что-то в ответ. Потом полил оладьи кленовым сиропом и сказал:
— Думаю, его родители погибли. Это был ужасный пожар. Когда я уезжал, там еще горело. Мы ничего не смогли с этим поделать.
— Бедный мальчик, — вздохнула она.
Кора стояла у плиты и смотрела, как завтракает уставший муж.
— Я пыталась поговорить с ним, — заметила она, качая головой, — но он не сказал ни слова.
— Нам тоже, — подтвердил Уилер. — Только смотрел. — Он уставился в стол, задумчиво жуя оладьи, а потом добавил: — Как будто он вообще не умеет говорить.
Вскоре после десяти утра подоспел и водопад — хлынул дождь, — и горящий дом с треском и шипением превратился в обугленные дымящиеся развалины.
Шериф Уилер, усталый, с покрасневшими глазами, неподвижно сидел в кабине грузовика, пока ливень немного не утих. Потом с кряхтением открыл дверь и вылез из кабины. Поднял воротник плаща, натянул поглубже широкополую ковбойскую шляпу и обошел машину сзади.
— Пошли, — сказал он сухим, хриплым голосом и побрел по липкой грязи к дому.
Входная дверь осталась на месте. Уилер и прочие обошли ее и перелезли через обвалившуюся стену гостиной. От дымящейся древесины все еще исходили слабые волны жара. Влажный запах тлеющих ковров и мебельной обивки забивал горло и едва не выворачивал желудок.
Шериф прошел по разбросанным на полу обгоревшим книгам, их корешки хрустели под ногами. Дыша сквозь сжатые губы, он направился в коридор. Дождь продолжал барабанить по спине и плечам. «Только бы они успели выбраться, — думал он. — Господи, только бы они успели выбраться».
Они не успели. Так и остались лежать в своих постелях, больше не похожие на людей, почерневшие и свернувшиеся, словно чипсы. Шериф посмотрел на них и побледнел.
Один из его помощников тронул мокрой веткой что-то лежавшее на матрасе.
— Трубка, — услышал Уилер сквозь шум дождя. — Должно быть, он курил в постели и заснул.
— Возьмите какие-нибудь одеяла, — распорядился Уилер, — и отнесите их в грузовик.
Двое мужчин молча развернулись и побрели через развалины назад.
Шериф никак не мог оторвать взгляд от тел профессора Хольгера Нильсена и его жены Фанни, превратившихся в гротескные пародии на ту прекрасную семейную пару, какую он помнил, — высокого широкоплечего Хольгера, хладнокровного и властного человека, и стройную Фанни, с каштановыми волосами, мягкими чертами лица и румянцем на щеках.
Уилер резко развернулся и вышел из бывшей спальни, едва не споткнувшись об упавшую балку.
Но как же мальчик? Что с ним теперь будет? Вчера Пааль в первый раз в своей жизни оказался вне дома. Родители были центром его жизни, Уилер прекрасно понимал это. Не стоило удивляться потрясенному и непонимающему выражению лица мальчика.
И все же как он узнал, что отец и мать погибли?
Проходя через гостиную, шериф увидел, что один из его людей разглядывает обгоревшую книгу.
— Посмотри на это. — Он протянул книгу Уилеру.
Шериф мельком взглянул на название «Неизведанный разум» и раздраженно отвернулся.
— Положи на место! — резко бросил Уилер и вышел из сгоревшего дома широкими тревожными шагами.
Он уносил с собой память об облике Нильсенов и не дающий покоя вопрос.
Как Пааль выбрался из дома?
Пааль проснулся.
Он долго разглядывал бесформенные трепещущие тени, что танцевали на потолке. Снаружи шел дождь. Ветер шуршал ветвями деревьев за окном, которые и отбрасывали движущиеся тени в это незнакомое помещение. Пааль лежал в теплой постели, воздух приятно холодил легкие и пощипывал бледные щеки.
Но где же мать и отец? Пааль прикрыл глаза и попытался ощутить их присутствие. В доме их не было. Но где же тогда они?
«Руки моей матери». Пааль освободил сознание от всего, кроме главного, запускающего символа. Они лежали на черном бархате его мысленной концентрации — бледные, прекрасные руки, такие мягкие, когда к ним прикасаешься или они прикасаются к тебе. Механизм, который поднимал его разум на необходимый уровень восприятия.