— Казюкас, ты поспи, пока мамы нет.
Братишка смотрит на меня и улыбается.
— Ну и хитрюга… Я знаю, куда ты удерешь.
Я так и схватил Казюкаса за курточку. Неужто, правда, знает?
— А ну говори, куда?
— С Густасом в войну играть.
Я отпустил братишку и облегченно вздохнул. Часы все тикают да тикают. Осталось всего полчаса. Тут в голову мне приходит спасительная мысль.
— Казюкас, ты ложись, подарю ружье.
— Насовсем?
— На веки вечные.
— Врешь…
— На вот, бери, — я хватаю в углу игрушечное ружьецо и сую его братишке. Казюкас обеими руками крепко держит подарок. Он ликует.
— Давай-ка ложись, а ну быстро! — подгоняю я его. Казюкас нехотя укладывается, рядом пристраивает ружьецо. Он прикрывает глаза. Я спешу к дверям. Запру его, ключ положу под камень, чтобы мама нашла, вот и все.
— Не останусь один! — вдруг вскакивает с лежанки Казюкас.
Вот проклятие! Но тут я замечаю через окно маму. Она возвращается из города, на плече у нее покачивается корзина — это она купила еды.
— Тогда ничего не получишь! — бросаю я, выбегая за порог.
Вацис уже в нетерпении. Он стоит под елью и тревожно озирается по сторонам. Запыхавшись, я останавливаюсь перед ним, но ни слова не могу выговорить.
— Давай посидим, отдышись, — говорит мой друг.
Мы садимся на мягкий мох у толстого ствола. Сначала молчим. Тихо гудит лес, под ногами журчит ручей. День в полном разгаре, солнце сильно печет, но здесь, под еловыми ветвями, хорошо и прохладно. Я начинаю дышать ровно, сердце успокаивается.
— Красиво как! — говорю я Вацису.
— Чудесные у нас леса, — соглашается он и внимательно глядит мне в лицо. Он ждет, что я скажу, какую тайну открою. Я осторожно оглядываюсь и спрашиваю:
— Ты ничего подозрительного не заметил в лесу?
Вацис мотает головой и еще пуще таращит глаза. Я насупливаюсь.
— Долго еще будем мы терпеть, как Густас над нами издевается? — медленно спрашиваю я.
— Не понимаю, куда ты клонишь, — немного помолчав, отвечает Вацис. Такой уж у моего друга нрав. Он не сразу соображает, о чем речь идет, не спешит с ответом. Вацис — он сперва обдумает, взвесит и только потом скажет свое слово. Так он разговаривает, работает он тоже так. Зато уж если даст слово, то непременно сдержит его. По правде говоря, медлительность Вациса меня чуть-чуть злит.
— Густас шляется по деревне, задирает нос и болтает, что у нас теперь Германия, — продолжаю я.
— Осел, — бормочет Вацис.
— Мы должны объявить Густасу беспощадную войну. Наша мстительная рука должна покарать его отца и Пигалицу. Пионеры мы или нет?
— Пионеры.
— Горели баржи на реке или нет?