Над квадратом раскопа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эти открытия заставляют каждого исследователя задуматься о многом. Например, разве случайность, что создание мегалитических обсерваторий и последующее их запустение приходится как раз на очередную трансгрессивную фазу 1800–1900-летнего ритма? Как мы знаем теперь, это время совпадает с наибольшим приближением к Земле Луны и Солнца, с наиболее сильными возмущениями в земной и солнечной оболочках, но что во всем этом могло заинтересовать энеолитических обитателей Средней и Северной Европы — нам неизвестно. Между тем они не только не останавливались перед таким поистине титаническим трудом, но дважды еще дополняли и усовершенствовали Стоунхендж на протяжении трехсот лет.

Мегалитические обсерватории, как можно судить, были построены на территории разных археологических культур. Следовательно, между ними была не только постоянная связь, но и постоянная координация действий. Между тем обитатели Британских островов и континентальной Европы того периода по уровню своего хозяйства и материальной культуры могут быть сопоставимы с нашими фатьяновцами и рядом родственных культур, входящих в мегакультуру «боевых топоров». Время существования тех и других совпадает. Были ли фатьяновцы астрономами? Связаны ли были они с астрономическими центрами Атлантики и Европы? Вели ли такие же наблюдения за восходом и заходом Солнца для определения равноденствий и противостояний со своих могильников, расположенных — быть может, не случайно? — на высоких холмах Русской равнины? Вряд ли мы сможем найти какие-либо остатки их обсерваторий, даже если такие и были в прошлом. Здесь нет скал, а валуны, разбросанные в изобилии ледником на просторах Владимирского Ополья, на холмах Ярославской области, вокруг того же Плещеева озера, в историческое время при распашке старательно убраны с полей, свезены под фундаменты христианских храмов, монастырских башен и крепостных стен. И все же не случайно именно с фатьяновцами связывают археологи обращение человека к небу и звездам.

Уже в глубинах тысячелетий Дальний Космос звал к себе человека…

Так что же такое — человек? Почему нас так влечет его прошлое, давно, казалось бы, превратившееся в пыль, стертое ледниками и похороненное в отложениях озер и морей? Зачем разбираться в этом, склеивая его, как склеивают черепки разбитого горшка, в котором уже ничего не сварить? Но этот склеенный из обломков горшок обретает над нами магическую власть, и, забросив сиюминутные, более практические и важные дела, мы прикасаемся к нему, рассматриваем его, спорим о его происхождении и назначении, как будто бы от этого зависит наша судьба или судьба наших детей.

Может быть, так оно и есть?

Кроме ритмов, управляющих биосферой, частью которой являемся и мы сами, в каждом из нас проявляются свои, потаенные ритмы жизни. Они вызывают возмущения наших собственных «магнитных полей», приливы и отливы, возвращают нас снова к исходным ориентирам, чтобы по ним определить девиацию нашего внутреннего компаса и заменить кажущееся магнитное склонение — истинным. Так, спустя годы случилось мне, завершив какой-то цикл, вернуться на берега Плещеева озера, пройти по местам прежних раскопов, услышать, как бьет в дно лодки мелкая встречная волна, снова войти в особенный, так много значивший для меня мир лесов, озер и болот. Это мое личное прошлое было одним из пластов моего настоящего, в котором, подобно солям железа в прослойках ортзандов, чувства, ощущения, мысли цементировали огромный фактический материал.

Но встречи с тем прошлым не произошло. Не потому, что иными стали места, и я нес в себе уже иное время. Между тем археологом, который здесь когда-то работал, и мной настоящим лежали не годы. Нас разделяли зимние пески Каракумов, где след автомобильных шин теряется среди барханов с рыжим саксаулом; разделяла кочкастая, пронзительно пахнущая багульником тундра и холодные синие моря, на чьих островках лежат загадочные каменные спирали; разделяли толщи лёсса с расколотыми бивнями мамонтов и темными слоями погребенных почв; разделяли каменные стенки древнегреческих клеров в каменистых степях Крыма и черные регрессивные уровни, тянущиеся от суходолов в глубину торфяной залежи.

Вряд ли это только опыт. Опыт, да, но и потребность в самооценке — себя и дела, которое делаешь. Ревизия памяти.

Индивидуальность — это память. Лишите человека памяти, сплетенной из солоноватого вкуса первого поцелуя, от которого кружилась голова и дрожали ноги, из нежной ласки солнечного луча, скользнувшего по подушке после беспамятства болезни, из запаха трав за околицей, отмечавших первый шаг в большой и неведомый мир, из хруста снега в морозный день, когда беспричинна радость и жизнь кажется почти полетом; лишите человека стыда проступка, о котором никто не знает, горечи слез от первой утраты — и что останется от него?

Так, может быть, Прошлое и есть коллективная память Человечества, без которой оно станет идиотом, живущим сиюминутными отправлениями?

Если это не так, откуда же у человека тот непреходящий интерес к прошлому, в которое он, как в сейфы банка, помещает свое происхождение, идеалы, мечты, надежды, словно все лучшее, все, ради чего стоит жить, бороться и, если надо, умирать, находится не в настоящем, не в будущем, а в давно прошедшем?

Мне приходилось говорить о прошлом с разными людьми. Не только о глубокой древности — о событиях столетней, а то и меньшей давности. И всякий раз удавалось отметить момент, когда интерес к прошедшему оказывался выше интереса к настоящему. Не так ли из смутного в детстве сознания рождается интерес к неведомому, существовавшему раньше нас, — интерес к предметам, людям, событиям? Пытливый, обретающий гибкость ум лижет вещи ушедших эпох, пытаясь постичь заключенные в них идеи, уловить аромат времени, как огонь лижет сухие ветки разгорающегося костра. Он питается вещественностью исчезнувших миров и взвивается ярким пламенем мысли, надеясь проникнуть сквозь время, просочиться по капиллярам трещин обожженного кварца к его сохранившейся сердцевине.

Не так ли рождается археология?

Именно этот путь я пытался показать в предшествующих главах этой книги: путь от предмета — к идее, от идеи — к эпохе, от эпохи — к человеку.

Общий для науки, путь этот распадался на множество тропинок, но цель оставалась одна.

Прошлое интересовало геологов, микробиологов, физиков, строителей, агрономов, химиков, почвоведов, врачей, лингвистов, металлургов, художников, геофизиков, поэтов, антропологов, математиков и астрономов. Список можно было продолжать как угодно. Он разрастался, ветвился. Можно видеть, как тончайшие ниточки специальных исследований тянулись в глубину времени, сплетались, срастались, сливались в одно целое. Каждый раз это приводило к человеку.

Человека нельзя было обойти. Нельзя было им пренебречь, «вывести за скобки». В любом случае — был ли то вопрос об эволюции животных в четвертичном периоде, о природе болезнетворных микробов, формировании рельефа, о вулканической деятельности, колебаниях уровня Мирового океана, пульсации космического излучения — за всем этим, то ярче, то тусклее, вставал Человек как некая мера всех вещей, мера явлений, пространств и времен. Он существовал как знак интеграла, как бы объединяя собой все и давая смысл всему существующему в мире: тот «микрокосм» средневековых мыслителей, который в нашем сознании занял срединное положение между двумя бесконечностями макро- и микромира.

Да и могло ли быть иначе? Не потому ли возникла наука, возникла из напряженного стремления к постижению себя и мира, к снятию мучительного противоречия в сознании между «я» и «не я», к утверждению человека в мире, — что, сколько бы ни говорить о возможных «случайностях», конечным продуктом земной биосферы (а вместе с ней и космоса) оказывается именно человек.

Само существование человека есть факт непрерывно длящегося «акта творения». Согласно представлениям современной науки, он начался взрывом нейтронной среды «сверхновой», привел к созданию биосферы, а ее эволюция в свою очередь привела к возникновению человека — феномена, в отличие от остальной материи несущего в себе настойчивую потребность самосознания и самопостижения. Это и есть грань, отделяющая человека от природы.

Разум разлит в природе шире, чем мы иногда думаем. Его истоки лежат в повторяемости реакций при взаимодействии молекул, растворов, газов, когда происходит своего рода упорядочение информации. Он проявляется в реакциях растений на свет, тепло, звук, прикосновение; открывается в поступках живых существ, способных оценить ситуацию и приспособиться к ней. Но сколь бы ни была умна и богата душевными порывами самая преданная собака, идущая рядом с человеком уже не одно тысячелетие, сколько бы сведений ни хранил мозг самого талантливого дельфина, с которым когда-нибудь сможет разговориться человек, ни у кого из них — при всей их бесспорной индивидуальности — не возникнет удивленный и мучительный вопрос, столь свойственный человеку: что такое я? Почему я такой, а не иной?

Рано или поздно этот вопрос возникает в сознании каждого человека, но обычно гаснет, не успев оформиться и вызвать ответный импульс. У других он всплывает время от времени, но под давлением сиюминутных забот отступает и затаивается. И только у третьих, постоянно слышащих пульс мироздания, желание узнать истину разгорается все жарче, как пламя костра, как небесный огонь, сведенный на Земле Прометеем, и освещает им путь в жизни.

Да, во все эпохи человек был одинаково человеком: умным и глупым, недоверчивым и легковерным, мужественным и трусом, художником и ремесленником, предателем и подвижником. Он любил, страдал, боролся, поддавался жару страсти и зову за горизонт. Он отличался разрезом глаз, широтой скул, формой черепа, цветом кожи, языком, на котором излагал свои мысли, но даже в крайностях своих не выходил за рамки, определяющие и сейчас этот единственный вид, обитающий на нашей планете, — Homo sapiens.

Саам-оленевод прошлого века, еще не разобщенный с природой современным домом, бытом, транзистором, системой коммуникаций, службой снабжения, ощущал себя необходимой и неотторжимой частью биомы, к которой принадлежал. Ограниченность его сознания коренилась не в ограниченном объеме знаний, а в ограниченности его потребностей по отношению к внешней среде, которая его удовлетворяла физически и духовно.

Стоило лишь нарушить экологическое равновесие, как все изменилось.

Нечто подобное произошло в сознании человека благодаря археологии, оказавшейся пороховой миной, подведенной под крепостные стены сознания. На первых порах ее задачи казались невелики. Археология ограничивалась изучением вещей как произведений рук человеческих, возбуждавших желание узнать о причинах их появления, назначении, способе изготовления, мастерах, которые их создали. Но одновременно своими открытиями археология расшатывала устои повседневности. Она ласкала воображение человека картинами иных миров, существовавших прежде на этой же земле, манила его секретами древних знаний, полученных человеком во времена, когда боги сходили на землю и жили среди людей.

В век паровых машин, открытия электричества, успехов техники и химии каменные топоры древних животноводов и земледельцев вырубали предрассудки в сознании людей, открывая перед ними новые горизонты и протяженность времени. Краткая библейская хронология оказалась несостоятельной перед новой, составленной по пластам земли и звездам. Прошлое представало в образах, именах, предметах, картинах, зданиях. С ним надо было разговаривать на его собственном языке, изучать его законы. В свою очередь для этого требовались новые направления исследований, новые методы, а вместе с ними в сознание человека проникали все новые вопросы, новые догадки о себе и окружающем мире.

Прошлое походило не на снежный ком, который можно катить, а на мощный поток, ширящийся и набиравший скорость.