Картахена (2-е изд.): читать начало книги онлайн

Все это произошло в воскресенье, а во вторник мы уже сидели в такси, заваленном нашими паршивыми чемоданами. Стефания вышла проводить нас к воротам поместья, чтобы слуги не сплетничали о раздоре, она куталась в меховую шубку, хотя день был солнечным, и мать сказала сквозь зубы:

— Чтоб ты в пожаре согрелась, старая зябнущая сука.

Она сказала это по-английски, и шофер ничего не понял, но лицо у матери было таким злым, что он невольно скосил глаза на мадонну, висевшую на зеркальце. У всех шоферов в этих краях на зеркальце висит мадонна, иногда стеклянная, иногда из папье-маше. У всех пекарей на окне будет стоять святой Эуфизий. Еще бывает карта мира на стене, где Италия времен морских республик похожа на разноцветный заплатанный валенок. Не знаю, что стало с той картой, что висела на стене в гостиной Стефании, но в деревне мне попадались штук шесть, не меньше, точно таких же, в самых неожиданных местах. Каждый раз я ищу на них красное пятнышко.

Глава третья. Вокруг черного

Петра

Вчера мы с Пулией весь день возились с синьором Ди Фабио, самым старым и самым богатым пациентом в отеле. Он живет в западном флигеле, в просторных апартаментах с камином, потому что любит тепло. Дрова ему носят каждый день, даже в июльскую жару, дрова, спортивные журналы и лимоны, он ест лимоны как яблоки и уверен, что они продлевают ему жизнь.

В апреле шторма пошли один за другим — природа сдурела, и синьор Ди Фабио тоже: к нему вдруг стали приезжать женщины со всей страны. Оказалось, он дал объявление в брачной газете, написал, что живет в роскошном отеле на берегу моря и хотел бы завести подругу, чтобы оставить ей состояние. Самое смешное, что все это чистая правда, и женщины, увидев его облезлую голову в серых перышках, вовсе не пугались, охотно пили с ним чай в нашей столовой и водили его гулять до пруда и обратно.

— Старый мерин и одного заезда не выдержит, а мне отвечать, — хмуро сказал доктор однажды утром, и Пулия возмутилась:

— Неужто мы и в постель к нему полезем? Здесь же не больница, дотторе, вот хоть на вывеску посмотрите. Постоялец может делать все, что ему в голову придет, а наше дело — простыни менять. Так всегда здесь было, и не вам эти порядки рушить!

— Мало ли что тут раньше было, — буркнул доктор, — тут много чего было при Константине Великом. А теперь будет по-новому. Не нравится — ступайте виноград давить, завтра на это место четверых возьмут за ваше немыслимое жалованье.

Ну уж и немыслимое. Если бы не чаевые, мне хватало бы только на еду, соседкины услуги и счета за воду и свет. Ди Фабио, между прочим, оказался не таким уж дураком, с женщинами он ворковал, целовал им запястья, а потом отправлял домой, обещая позвонить. Голова у него похожа на облетевший одуванчик, но повадки хороши — видно, что был изрядным волокитой. К концу апреля я стала подозревать, что жениться у него и в мыслях не было.

Я уже привыкла ночевать в «Бриатико». Привыкла к храпу соседок, узкой корабельной койке и оглушительно хлопающей двери. Я привыкла даже к галерее зимнего сада, которую все обходят, а я пробегаю по ней из одного корпуса в другой, вдыхая застоявшуюся тропическую духоту. В отеле говорят, что в бурю мост поцелуев раскачивается и однажды грохнется прямо на паркинг с машинами, но это выдумки, просто не всякому нравится прозрачный пол. Каждый раз, когда я вижу под ногами верхушки молодых кипарисов, чувствую, как легонько кружится голова.

Дела мои шли довольно плохо, расследование двигалось медленно, я совершала одну ошибку за другой, но что-то потихоньку менялось. Не то чтобы я полюбила это место, совсем нет, но такого ледяного враждебного трепета, как в первый день, я уже не испытывала. Я хорошо помню тот день — я пришла на работу в кедах, ноги у меня ныли, дожди размыли дорогу, пришлось топать по шоссе, и, как назло, не попалось ни одной попутной машины.

Не знаю, как Ферровекья раздобыла для меня место и какие услуги ей пришлось кому-то оказывать. Она к нам раз в год заглядывает, они с матерью вроде троюродные сестры, на наших землях все родня, а если не родня, так непременно поженятся. В первый день кастелянша сама встретила меня на заднем дворе и отправила наверх, в администрацию, чтобы подписать бумаги. Администратора в кабинете не оказалось, зато на диване сидел доктор и читал свежую газету, спустив очки на нос. Волосы у него были собраны в хвост и перехвачены аптечной резинкой. Почему все лысеющие дядьки так любят завязывать волосы в хвост?

— Доброе утро, дотторе. А что, управляющий сегодня не придет?

— Ты новая сестра? — Он подвинул очки на место. — Подойди поближе.

Я подошла к дивану, стараясь смотреть ему в глаза. Лицо у него было каким-то замороженным, оно напомнило мне чучело, которое мы с братом сделали однажды, чтобы отпугивать соседских гусей, забиравшихся в сад. Чучело было добротное, набитое коричневой бумагой, с волосами из пакли и глазами из пивных пробок. Доктор показал рукой, чтобы я подошла еще ближе, взялся за мои колени обеими руками, поднял лицо и принюхался:

— Ты сегодня мылась, красавица?

— Да, утром.

Я немного растерялась. В зеркале над головой доктора я видела, что по моей шее ползут розовые пятна. Вымыться я не успела, проспала, да чего там, я даже позавтракать не успела: натянула платье на голое тело, поцеловала маму и побежала на шоссе в надежде успеть на автобус.

— Как бы там ни было, пойди в душ, — сказал он, скривив рот. — И с этого теперь начинай каждый день. Здесь тебе не деревня и всегда вдоволь горячей воды.

Еще раз принюхавшись, он поморщился, уткнулся в газету и явно не собирался продолжать разговор. Мне пришлось положить свои бумаги на стол, выйти из кабинета и направиться в душевую. Рисковать этой работой я не могла. Мне нужен был внутренний «Бриатико», сюда вели все нити — и сейчас ведут! — а постороннему человеку здесь ничего не разнюхать. В наших краях все только с виду такие открытые и дружелюбные, а чуть тронешь, сворачиваются в клубок, будто панцирные моллюски.

Спустя примерно неделю доктор начал поглядывать на меня с любопытством и однажды даже потрепал меня пониже спины. Правда, Пулия говорит, что я сочиняю и что она скорее поверит в то, что наш керамический кофейник, прикоснувшись к огню, отрастит лапы, подпрыгнет и улетит в небеса. Это японская сказка такая. Пулия уже сто лет читает одну и ту же книгу — «Мифы народов Востока», сначала она взяла ее в библиотеке, чтобы задвинуть оконную щель в сестринской, а потом прочла пару страниц и попалась.

Первый год у нас был посвящен истории и латыни, второй — праву, а на третьем начались мутные предметы вроде этики и социологии. На втором курсе мне было веселее всего, хотя зубрить приходилось немало. Помню семинар о том, что такое следственный эксперимент, вел его настоящий сыщик, худой и очкастый следователь из Остуни, похожий больше на учителя математики.

Все, что я запомнила из его твердых и прыгучих, как каштаны, формулировок, было одно правило: прежде чем проводить формальный эксперимент с пойманным преступником, его нужно поймать. Но пока он не пойман, никто не мешает вам пойти на место преступления и попробовать изобразить все самим. Проделайте все, что проделывал убийца, и в глазах у вас прояснится. Даже если убийца проделывал совсем другое.

Я решила последовать его совету в один из апрельских дней, когда у меня случился выходной: Пулия, которую я вечно подменяю по воскресеньям, решила поработать сама и даже стирку взяла на себя. Думаю, что они с поваром просто хотели побыть вдвоем в полупустой гостинице. У них какая-то старая, но страстная история. Помню, как она забеспокоилась, когда за день до этого застала меня в кухне за попыткой разговорить Секондо.

Я сидела за столом и резала зеленые перцы, а он делал сразу восемь дел и еще отвечал на мои вопросы, оказываясь то в другом конце кухни, откуда его голос звучал гулко, будто в бочку, то над самым моим ухом, так что я слышала крахмальное потрескивание его униформы.

Мне нужно было знать, как проходила репетиция «Пигмалиона» в тот вечер, когда убили хозяина. Я уже опросила человек девять, осторожно, как бы невзначай, и все их рассказы были похожи, но одна вещь не давала мне покоя: никто не мог с точностью сказать, что видел капитана безотлучно пребывающим на сцене или рядом с ней.

Прежняя кандидатка на роль миссис Хилл, кастелянша, отказалась из-за слишком тесного платья. Другого платья не нашлось, и даму поручили играть капитану. Он был единственным чужаком, допущенным Бранкой к спектаклю, такова была затея: участвуют только обслуга и врачи. Все держалось в секрете от постояльцев, даже название пьесы.

Итак, они затянули корсет, завязали концы шнурков, и снять платье без посторонней помощи он уже не мог. В пьесе пять действий, и миссис Эйнсфорд Хилл появляется в первом и в третьем, а во втором профессор ведет разговоры с отцом цветочницы. Мусорщик Дулиттл — это была роль повара, и с тех пор он успел ее основательно позабыть.