Я спускаюсь в гнездо так тихо, как могу. Оно шарообразное, с довольно узким входом, но я справляюсь. Внутри сладко спит ком перьев цвета топлёного молока и жжёного сахара. Такой милый и мирный…
Достаточно внутренне насюсюкавшись и преисполнившись очарования картины, я отвешиваю ему знатного пинка.
Что, не ожидали? Да вот и он тоже.
– Что?! Кто?! За что?!
– Ах ты бестолковая подушка, отрыжка кошачья, пустобрёх клювастый! – ору я что есть мочи, гоняя гаруму по кругу и не скупясь на удары, – Думал, я не узнаю?! Молись своим пернатым богам, чтобы я не стёрла тебя в костную муку прямо сейчас!
– Кх…Кали! Кали, стой, пожалуйста! Найна в порядке, в порядке, только… Ай! Хватит!
– Ты должен был за ней следить, бестолочь ты суповая, бройлер недоощипанный! – моему возмущению просто нет предела, – Я видела, как она ушла в Логово Жрущих и лично старалась выцарапать её оттуда! Ты там вообще был?! Как она туда попала, Эсч из клана гарум, звёзды познавший?!
Он замирает, стоит мне произнести его полное имя с птичьим посвистом. Вещь названная есть вещь прирученная. И, пока эта вещь смирно лежит и только едва шевелит клювом, я молочу по нему его же спальным мешком, набитым соломой. Только когда мешок превращается в клочья, а у меня в лёгких селится утомлённое жжение, я – так уж и быть – отступаю, выплёвывая залетевшие в рот измельчённые стебли.
Эсч как ни в чём не бывало встряхивается и садится, складывая по-турецки здоровенные когтистые ноги:
– Найна в порядке. Она всё ещё отказывается от человеческого облика, но… ей надо было туда сходить. Твоя подруга сама выбралась из Логова Жрущих. Без моей помощи, – он приглаживает тонкий гребешок перьев на голове, – По правде сказать, она… из-за меня туда сунулась.
– С этого места поподробнее, – буравлю его глазами я.
– Чего уж тут утаивать. Она в меня влюбилась.
Кажется, внутри меня что-то разбивается.
– Но… Но это же невозможно! Она не знает ни твоего настоящего имени, ни истинного облика!
– Женское сердце большое и нежное, – он разводит широкие, почти человеческие ладони, – Если бы я мог, я бы предотвратил это. Но я не могу. Никто не может. И в этом нет ничьей вины.
Мы какое-то время молчим, путаясь в войлоке мыслей.
– Как это… было? – в итоге решаюсь спросить я.
– «Северус, я тебя люблю. У меня нет никого дороже тебя», – цитирует Эсч, отводя свои жёлтые, словно первые одуванчики, глаза.
Вот это да. А она ещё всегда говорила, что это я смелая.
– Я предстал перед ней в истинном облике, – между тем продолжал гарума, – Она поняла, что это «нет», и…сбежала. Выбралась сама. Нашла что-то в жизни. Что-то ценное.
– Вот же чёрт! – я вскакиваю, оставляя в воздухе лихой росчерк глясары, – Вечно вот так! Вы, мужчины – наше тесто для замешивания проблем! Едим вас, давимся вами – да ещё и отходить после вас самостоятельно приходится!
– Мне нечего возразить, – гарума окончательно опускает хохолок, – Как вышло так вышло.
– О, да, разумеется! – если бы я могла, я бы выстрелила в него ядом, как плюющаяся кобра. Но чего не умею – того не умею.
– Она не хочет возвращаться. Наши сознания вышли из синхрона. Не пускает.
Я бранюсь, потирая переносицу. Мало Найне проблем – а теперь ещё и проволакивать через свои вены это растреклятое чувство, как моток колючей проволоки. То ещё развлечение, пробовали, знаем.
Однако я знаю, что чувства не умирают по щелчку пальцами. Скорее всего, она всё ещё испытывает к Эсчу что-то тёплое.
– Слышь, – я тушу окурок о колено, – Ты, поди, жрать хочешь?
Поначалу Эсч теряется, поводя спрятанными за спиной крыльями.
– Так хочешь или нет?
– Хочу, – признаётся он, – Пойми… Я не виноват.