Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но суровая правда жизни врывается и в лучезарный мир детских сказок, опровергая их счастливые концы. Рано повзрослев, мальчишки тянутся к делам своих отцов и, в жажде свершить романтический подвит, помогают партизанам очистить село от дашнакского отребья. С ликованием они встречают красноармейцев, освободивших навсегда Нгер. Среди них и русский солдат Николай, сообщивший трагическую весть о гибели на войне отца Арсена.

«Дядя, а какая она, Россия?» — допытывается Арсен. Обращаясь к осиротевшим братьям — Арсену и Аво, солдат отвечает: «Блаженной памяти Мурад, ваш родитель и мой фронтовой друг, всегда говорил: «Николай, а что, если бы не было России? Плохо было бы: мои дети не увидели бы света». Правду говорил ваш родитель. Плохо было бы всем без России…» Глубоко запали в душу Арсена слова отца и русского солдата, принесшего свободу его Родине…

Логическим продолжением «Карабахской поэмы» явились последующие романы и повести Леонида Гурунца — «Золотое утро» (1953), «Горы высокие» (1957), «Шумит Воротан» (1963), «Мой милый Шушикенд» (1969), дилогия «Сказание о моем селе» и «С крыши моего села» (1975—1976). В них показаны огромные изменения, происшедшие в социально-экономической и духовной жизни армянского крестьянства за годы советской власти в Карабахе и Зангезуре — в Армении. Л. Гурунц проникновенно рассказывает о дружбе армян и азербайджанцев, живущих единой семьей и вместе строящих новую жизнь.

Как и в «Карабахской поэме», писателя по-прежнему волнуют нравственные категории человеческого бытия. «Если есть в мирное время битва, — говорит он в своем «Сказании…», — так это битва за душу человека, за то окошечко, через которое открывается ему мир. И окошечко это, через которое он смотрит на мир, должно быть ясным». Гурунц влюблен в своей родной Карабах — «Мекку его души», как удачно выразился один из критиков.

Леонид Гурунц хорошо знает и любит родную землю. Палитра художника богата красками, тончайшими оттенками. Поистине это сарьяновская живопись. Горы, поля, сады, ручьи, травы, цветы, времена года — все это оживает под пером писателя. Глаз его зорок, одна точно подмеченная деталь воссоздает целую картину природы. Запоминается рассказ о сборе тута[4] — сладких ягод огромного дерева с роскошной кроной, прозванного «шах-тутом» («царь-тутом»). Великолепно описание наступления осени:

Это проза поэта!

Леониду Гурунцу свойственно поэтическое видение мира. Вот почему его произведения определяют как лирическую прозу. Лиризм и поэтичность, образная метафоричность языка, музыкальность ритмико-интонационного строя речи — основные качества писательского почерка Гурунца. Автор словно ведет доверительный, задушевный, неторопливый разговор с читателем. Он часто «входит» в повествование, выражая свое отношение к событиям, героям, — ненавязчиво, с тактом, без резонерства. Глубокие раздумья то и дело сменяются добродушным юмором или легкой иронией.

Лирическая форма повествования, сказовая манера письма у Л. Гурунца достигают совершенства и, я бы сказал, ювелирного мастерства в жанрах «малой прозы» — рассказах, миниатюрах, притчах, побасенках, афоризмах и т. п., в которых проявляется редкое дарование писателя. Многие из них по емкости философской мысли, яркой образности схожи со стихотворениями в прозе. В них причудливо сплетаются народная мудрость, восточная метафоричность и акварельная живопись словом.

Это о столетнике, но, разумеется, не только о нем… Или:

Таким «блеском молнии» высвечивает Гурунц и героев своих книг.

Рассказы-миниатюры Леонида Гурунца собраны в книжках: «Камни моего очага» (1959), «Гуси летят» (1963), «Пшатовое дерево» (1964) и в итоговой — «Ясаман[5] — обидчивое дерево» (1971), Это своего рода записные книжки писателя, наброски, этюды-раздумья о жизни, воспоминания о прошлом, штрихи к портретам современников, мысли вслух, пейзажные зарисовки… При чтении их возникают ассоциации с мозаикой, орнаментом, со старинными армянскими короткими рассказами-притчами Мхитара Гоша и Вардана Айгекци или же с произведениями армянских художников-миниатюристов в древних рукописях.

Леонид Гурунц, армянин по национальности, пишет по-русски, что вполне объяснимо в наше время, когда русский язык стал вторым родным языком для всех народов Советского Союза. И подобных примеров немало в советской многонациональной литературе: дагестанец Эффенди Капиев, эстонец Ганс Леберехт, киргиз Чингиз Айтматов, казах Ануар Алимжанов, адыгеец Аскер Евтых, узбек Тимур Пулатов, чукотский писатель Юрий Рытхэу. Они органически входят в литературы своих народов. И не только национальной тематикой, но и всем строем образного мышления. Средствами русского языка они передают национально-своеобразное в жизни родного народа, словно мысленно «переводят» говор своих земляков.

Леонид Гурунц с детства приобщался к русскому языку, как и юные герои его «Карабахской поэмы». Ребята внимательно слушают Арама Мудрого, читающего «Тараса Бульбу» Гоголя. Арсен декламирует стихи Пушкина и Лермонтова, почувствовав в них что-то близкое и родное. «Несясь меж дымных облаков, он любит бури роковые, и пену рек, и шум дубров…» Когда он читал эти строки, ему казалось, что Лермонтов написал их «про Карабах». А при встрече с Николаем, услышав от него слова отца о России, Арсен произносит: «О могучий русский язык! Не в эти ли вечера ты осенил меня счастливым крылом?..» Русские писатели входили в его поэтический мир вместе с эпосом «Давид Сасунский», стихами Туманяна и Варужана, пьесами Ширванзаде, которые ребята играли в любительских спектаклях.

…Эпиграфом к сборнику новелл «Ясаман — обидчивое дерево» Л. Гурунц взял притчу Э. Капиева:

Мы уверены, что Леонид Гурунц еще поведает читателям свои новые «песни».

СЕРГЕЙ ДАРОНЯН

КАРАБАХСКАЯ ПОЭМА

Роман

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Под вечер дед любил сидеть на камне возле ворот.

Днем он работал в гончарной, вместе с моим отцом выделывал из желтой глины кувшины и горшки, а в сумерки неизменно сиживал на своем излюбленном камне величественно и важно, как на троне.

Мимо него проходили селяне. Дед не упускал случая, чтобы не остановить, не поговорить с каждым. Его интересовало решительно все: хороша ли трава на горе Лулу, обильна ли жатва и как поддается лепке глина?

Если кто-нибудь проезжал, не пожелав ему доброго вечера, дед сердился и, призывая к себе моего младшего брата, говорил:

— Аво, сбегай посмотри, кто это проехал на осле, Передай ему, что не в конюшню въезжает, пусть спешится.

Пока брат мчался по пыльной улочке вслед неизвестному человеку, дед говорил мне о странностях нравов, о вселенной, даже о бессмертии души.

Аво возвращался с точным донесением.

— Я так и знал! — сердился дед. — Кто станет проезжать по селу на осле, если не Апет? Невежа!

Мы знали, что с Апетом у деда были старые счеты: он обжигал кувшины лучше деда и легче сбывал их.

Переждав бурю, я доставал из-за пазухи согретый телом ломоть хлеба и протягивал деду:

[4] Тут (тута) — шелковица; употребляется и в мужском, и в женском роде.

[5] Ясаман — сирень.