ПОД САМОЙ МОСКВОЙ
Повесть
1
— Веревка чья? Моя веревка. Сымай, — сказала Мымра спокойно.
— Общая веревка, — сказала я спокойно.
— Отвязываю, — сказала Мымра спокойно.
— Жадюга, — сказала я спокойно.
А там и всего-то висело что мамино платьице в красную копеечку. Я схватила его и побежала к себе. Платье было совсем мокрое. Мне вдруг стало жалко — на платья, а маму. Почему к ней все придираются?
Вчера в школе Клавка Свинелупова сказала:
— Мне тетя не велела с тобой водиться.
— Ну и пошла к свиньям! — сказала я.
А Клавка так поняла, что я намекаю на ее фамилию: она же хочет, чтоб ее называли «Синелупова»… И закричала:
— Ты грубиянка! И мама твоя грубиянка! В цеху, ровно мужик, командует, тетя сказала!
Тут я очень захотела Клавку двинуть, но удержалась: это уже было. И маму вызывали в школу. И она расстроилась. «Шурик, говорит, зачем же и ты против меня поступаешь? Мотька-табельщик нервы рвет, и ты — туда же». — «Так я же не против, я за тебя заступаюсь». — «Вот заступа нашлась. За тобой, как за каменной стеной!» — сказала мама, но повеселела.
А в обед я отнесла маме кушать. Она выскочила во двор пулей, а за ней Марфуша Зотова. Мама выхватила у меня узелок: «Ешь, Марфуша, вот бери котлету… Вот то, вот се…» А сама, по-моему, даже не видит меня, а видит только Федьку, наладчика станков. И все время про него, про него. Марфуша поддакивает: уж такой он бессовестный, срывает нам план. Бесстыжие его глаза!
Я хотела тоже сказать свое мнение про Федьку: он шел через двор выпивши и ну камнями в Барбоску пулять! Но мама с Марфушей меня не слышали. Шум от станков ужасный: их на обед не выключают. И даже во дворе разговора не слышно.
Марфуша кричит:
— Федьку на собрании пропесочить!
А мама кричит:
— Пускай уберут его от нас! А? Что? Не слышу.
Марфуша:
— На людей через него смотреть совестно. Скажут: хвалилась синица море зажечь. А? Что? Не слышу.
Вот так весь обед и прошел. Я и не спросила маму, правда ли, она в цеху, ровно мужик, командует.
А Мымра чего на маму шипит? За попа. Прошлый год первого мая как раз была пасха. Мы прибирались к Первомаю, а Мымра — к пасхе. И Мымра во дворе хвалилась, что у нее «батюшка» в гостях будет.
Второго мая мы с мамой сидим на крылечке. Мама говорит:
— Давай, Шурик, споем мою любимую.
Это значит, про осенние листья.
Как раз на этом месте калитка — хлоп! Заходит молодой мужчина с усами и бородкой. Волосы длинные, черная шляпа, плащ-болонья выше колен. Походка молодцеватая.
— Здрасьте! — говорит он и снимает шляпу.
— И вам здрасьте, — отвечает мама.
— Не узнаете, Варвара Ивановна?