Время уходить: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как же я играю в эту игру? Все хорошие гадалки – неплохие психологи и детективы. Я слежу за тем, какое влияние оказывают на клиентов мои слова: подмечаю расширившиеся зрачки, учащенное дыхание. Я закладываю в почву семена, тщательно подбирая выражения. Например, могу сказать миссис Лэнгхэм: «Сегодня я подарю вам важное воспоминание…» – после чего начинаю говорить о праздниках, и, глядишь, оказывается, что именно об этом она и думает. Слово «подарю» уже засело у нее в мозгу и маячит в глубине сознания, так что понимает она это или нет, но я подтолкнула женщину к мыслям о том времени, когда ей что-то дарили, а значит, она вспоминает день рождения или, может быть, Рождество. В результате у нее создается впечатление, что я и впрямь ясновидящая.

Я отмечаю проблески разочарования, когда произношу нечто, не имеющее для клиента смысла, и понимаю: тут нужно сдать назад и двигаться в другом направлении. Присматриваюсь к тому, во что человек одет, как он говорит, и делаю выводы о его происхождении и воспитании. Задаю вопросы, и в половине случаев собеседник сам дает ответ, которого я жду.

«Я вижу букву „Б“… Имя вашего деда начиналось с нее?»

«Нет… Может быть, это „П“? Моего деда звали Пол».

Очко в мою пользу!

Если же от клиента не удается получить достаточно сведений, у меня есть два варианта. Первый – сообщить ему что-нибудь хорошее. Я придумываю послание от покойного, которое хотел бы услышать любой здравомыслящий человек, например: «Ваш дедушка просил передать, что он покоится в мире и желает вам тоже обрести душевное равновесие и ни о чем не тревожиться». Второй вариант – это метод Барнума[4]: я отпускаю комментарий, который подходит для девяноста девяти процентов людей, но каждый может интерпретировать его по-своему. «Ваш дедушка знает, что вы всегда принимаете решения обдуманно, но ему кажется, что на этот раз вы поспешили». Засим я откидываюсь в кресле назад и, образно выражаясь, позволяю клиенту выпустить для меня побольше веревки, по которой я смогу забираться дальше. Вы удивитесь, как велика у людей потребность заполнять паузы и пробелы в разговоре.

Не является ли это мошенничеством? Думаю, можно взглянуть на мои занятия и с такой точки зрения. Я же предпочитаю дарвинистский подход: каждый приспосабливается, как умеет, чтобы выжить.

Но сегодня произошла настоящая катастрофа. Я потеряла хорошую клиентку, осталась без бабушкиной гадальной чаши и совершенно вышла из себя – и все в течение одного последнего часа, по милости этой тщедушной девчонки с ржавым велосипедом. Сомневаюсь, что на самом деле Дженна Меткалф старше, чем выглядит – да эта соплячка, пожалуй, до сих пор еще верит в зубную фею, – однако по мощи воздействия она не уступает черной дыре: мигом засосала меня обратно в ночной кошмар скандала с Маккоем. «Я не занимаюсь пропавшими людьми», – так я сказала ей, всё честь по чести. Одно дело – выдумывать послания от умершего мужа, и совсем другое – дать ложную надежду человеку, которому необходима определенность.

Знаете, к чему это может вас в конце концов привести? Будете жить над баром в Дерьмовилле, штат Нью-Гэмпшир, и каждый четверг получать пособие по безработице.

Я предпочитаю оставаться мошенницей. Говорить клиентам то, что они хотят услышать, гораздо безопаснее. Им это не повредит, мне тоже. Когда я пытаюсь достучаться до потустороннего мира и не получаю ответа, то испытываю жестокое разочарование. Иногда я даже грешным делом думаю, что лучше бы у меня изначально вообще не было никакого Дара. В таком случае я бы не страдала так от его утраты.

И вдруг появляется человек, который не может вспомнить, что потерял.

Не знаю, почему меня настолько потрясла встреча с этой Дженной Меткалф, что в ней такого особенного. Может, ярко-зеленые глаза, стрельнувшие из-под лохматой рыжей челки, какие-то необыкновенные, приковывающие взгляд. Или обгрызенные заусеницы на пальцах. Или то, как она вся съежилась, словно Алиса из Страны чудес, когда я отказалась помочь ей. Только так можно объяснить, почему я ответила на вопрос, жива ли ее мать.

В тот момент мне так сильно захотелось снова обладать даром ясновидения, что я попробовала применить способ, который не использовала уже много лет, потому как испытываемое разочарование всякий раз вызывало ощущение, что я бьюсь головой о кирпичную стену.

Закрыв глаза, я попыталась восстановить мост между собой и своими духами-проводниками, услышать хоть что-нибудь – шепот, смешок, вздох.

Но меня оглушила тишина.

И тогда я сделала для Дженны Меткалф то, чего поклялась не делать больше никогда: приоткрыла дверь для надежды, прекрасно зная, что девочка тут же вступит в полосу света, который прольется оттуда. Я сказала, что ее мать жива.

Хотя на самом деле не имела об этом ни малейшего представления.

Когда Дженна Меткалф ушла, я приняла снотворное. Вообще-то, я стараюсь лишний раз не прибегать к транквилизаторам, однако сейчас причина самая уважительная: появление девочки, которая не просто заставила меня вспомнить прошлое, но со всего размаху треснула меня им, будто деревянный брус о башку разломила. Так что к трем часам я благополучно отключилась на диване.

Должна признаться, я не видела снов уже много лет. Сновидения ближе всего подводят обычного человека к паранормальному уровню бытия; в этот момент мозг ослабляет защиту, и стены сознания становятся проницаемы для отблесков света иного мира. Вот почему, проснувшись, многие люди рассказывают о встречах с умершими. Правда, со мной, с тех пор как Десмонд и Люсинда покинули меня, ничего подобного не происходило.

Однако сегодня мой сонный разум полнится яркими огнями, причем цветные картинки постоянно меняются, словно в калейдоскопе. Сперва я вижу трепещущий на ветру вымпел, занимающий все поле зрения, но потом понимаю, что это не вымпел, а голубой шарф, обмотанный вокруг шеи женщины, лица которой мне не разглядеть. Она лежит на спине под кленом, неподвижная, затоптанная слоном. Присмотревшись, я решаю, что, может быть, на самом деле слон и не причинил ей вреда; животное осторожно обходит ее стороной, стараясь не наступить, поднимает одну из задних лап и проносит над телом женщины, не касаясь его. Потом протягивает хобот, берется за шарф и тянет; женщина не двигается. Огромный хобот гладит лежащую по щекам, по шее, по лбу, а затем стаскивает с шеи легкую ткань, поднимает вверх и отпускает на волю, чтобы ветер подхватил ее и унес прочь, как распущенные кем-то слухи.

Слон тянется вниз, к какому-то небольшому, обернутому в кожу предмету возле бедра женщины, но я не могу разглядеть, что это: записная книжка? пропуск? Меня удивляет ловкость, с которой животное достает и раскрывает корочки. Потом слон прикладывает хобот к груди женщины, почти как врач стетоскоп, и бесшумно удаляется в лес.

Я резко просыпаюсь и удивленно думаю: с чего бы мне вдруг приснилось такое? Спросонья я плохо соображаю. Что за странный грохот: это кровь шумит в ушах или же за окном началась гроза? Да какая там гроза, это просто кто-то стучит в дверь.

Вставая, чтобы открыть, я уже знаю, кого увижу на пороге.

– Пожалуйста, не сердитесь. Я не стану уговаривать вас взяться за поиски моей матери, – объявляет Дженна Меткалф и протискивается мимо меня в квартиру. – Просто я кое-что здесь оставила. Одну очень важную вещь…

Я закрываю дверь, возмущенно округляя глаза при виде злополучного велосипеда, который девчонка вновь прислонила к стенке в предбаннике. Дженна обыскивает взглядом комнату, где мы с ней сидели несколько часов назад, нагибается под кофейный столик, шарит рукой под стульями.

– Если бы я что-то нашла, то связалась бы с тобой…

– Сомневаюсь, – говорит она и начинает открывать ящики, где я держу почтовые марки, заныканную на всякий случай пачку печенья и несколько меню из заведений, где еду доставляют на дом.

– Тебе помочь? – предлагаю я.

Но Дженна игнорирует меня и запускает руку между диванными подушками.

– Я знала, что он здесь! – произносит она с явным облегчением и ловким жестом вытягивает из щели тонкий голубой шарф – тот самый, который мне только что приснился – и наматывает его на шею.

[4] Барнум Финеас Тейлор (1810–1891) – крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века; снискал известность мистификациями, за что получил прозвище Король Веселого Надувательства.