Три билета до Эдвенчер; Под пологом пьяного леса; Земля шорохов: читать начало книги онлайн

– Но ведь вы сказали… – удивленно начал Джон.

– Забудьте о том, что я сказал, – поспешно перебил я его, – и не ловите их больше, пока я вас не попрошу.

– Ну что ж, вам виднее, – весело сказал он. – Да, кстати: в одном мешке есть совсем маленький птенец. Его больше некуда было посадить. Надеюсь, с ним ничего не случилось, но лучше посмотреть его поскорее.

Убедившись, что чудеса возможны и в наше время, я с трудом втащил в хижину тяжелые колыхавшиеся мешки, а потом побежал за Джеки и Яном, чтобы сообщить им радостную новость и попросить их помочь устроить птиц. Когда мы вытащили птиц из мешков, у них был взъерошенный, негодующий вид; большинство их было примерно того же возраста, что и пойманный мною накануне птенец. На дне последнего мешка мы обнаружили малютку, о котором говорил Джон. Это был самый трогательный, самый забавный и самый очаровательный птенец, которого я когда-либо видел.

Ему вряд ли было больше недели от роду. Тело его было совершенно круглым, величиной не больше кокосового ореха. На длинной шее сидела высокая, куполообразная голова с крошечным клювом и парой приветливых коричневых глаз. Серовато-розовые ноги были непомерно большими по сравнению с размерами тела и, казалось, совершенно не повиновались ему. Из верхней части туловища росли два маленьких, дряблых кусочка кожи, похожие на два пальца изношенных кожаных перчаток; они были приставлены к телу словно случайно и исполняли роль крыльев. Одет он был в нечто вроде ярко-желтого костюма из свалявшегося неочищенного хлопка. Птенчик выкатился из мешка, упал на спину, с трудом поднялся на свои огромные плоские лапы и, слегка приподняв забавные крылья, с любопытством уставился на нас. Затем он открыл клюв и застенчиво произнес: «Уип». Это привело нас в такой восторг, что мы забыли ответить на его приветствие. Он медленно и осторожно приподнял одну ногу, вытянул ее вперед и поставил на землю, а затем проделал то же самое с другой ногой. Он смотрел на нас с сияющим видом, явно гордясь тем, что успешно выполнил такой сложный маневр. Немного отдохнув, он снова произнес «уип» и вознамерился повторить все сначала, очевидно желая доказать нам, что его успех не был случайным. Но вот беда: сделав первый шаг, он по недосмотру поставил левую лапу на пальцы правой. Результат оказался катастрофическим. Птенец сделал несколько отчаянных попыток вытащить одну ногу из-под другой, с трудом удерживая равновесие, затем невероятным усилием оторвал обе ноги от земли и упал вниз головой. Услышав наш хохот, он посмотрел на нас снизу вверх и, теперь уже с явным неодобрением, повторил знакомое «уип».

Вначале из-за формы и цвета его туловища мы назвали птенца Эг[12], но позднее, когда он подрос, дали ему более солидное имя – Эгберт. Мне не раз приходилось встречать забавных птиц; как правило, они были смешными благодаря своей нелепой внешности, отчего и самые обычные их движения казались смешными. Но еще ни разу мне не приходилось встречать такой птицы, которая, подобно Эгберту, не только смешна сама по себе, но и беспредельно комична во всех своих действиях. Ни одна птица, которую я когда-либо видел, не могла заставить меня смеяться до упаду. Впрочем, это не часто удавалось и комическим актерам. Но Эгберту стоило только встать на свои длинные ноги, склонить голову набок и лукаво-вопросительно протянуть «уип», как меня начинал трясти неудержимый смех. Мы ежедневно вытаскивали Эгберта из клетки и разрешали ему с часик погулять по лужайке. Этих прогулок мы ожидали с таким же нетерпением, как он сам, но часа оказывалось вполне достаточным. По истечении этого срока мы были вынуждены водворять его в клетку, чтобы не умереть со смеху.

Ноги Эгберта были проклятием его жизни. Они были слишком длинны и постоянно путались при ходьбе. Ему все время грозила опасность наступить на собственную ногу и сделаться всеобщим посмешищем, как это случилось в первый же день его появления в Лос-Инглесес. Поэтому Эгберт очень внимательно следил за своими ногами, ловя малейшие признаки неповиновения с их стороны. Иногда он по десять минут стоял на одном месте, опустив голову и внимательно вглядываясь в свои пальцы, которые слегка шевелились в траве, растопыренные, словно лучи морской звезды. Наверное, ему больше всего хотелось избавиться от этих огромных ног. Они страшно раздражали его. Он был уверен, что без них он смог бы с легкостью пушинки носиться по лужайке. Порою, понаблюдав некоторое время за ногами, он решал, что наконец-то усыпил их бдительность. В тот момент, когда они меньше всего этого ожидали, Эгберт стремительно бросался вперед, надеясь быстро пробежать по лужайке, оставив на ней ненавистные конечности. Он проделывал этот трюк много раз, но все напрасно. Ноги никогда не отставали от него. Как только он начинал двигаться, ноги со злобной решимостью заплетались в узел, и Эгберт валился вниз головой в заросли маргариток.

Ноги постоянно и самыми различными способами бросали его на землю. Эгберту страшно нравилось ловить бабочек. Причину этого мы не знали, так как он не мог нам объяснить. Мы знали, что паламедей считают убежденными вегетарианцами, но как только где-либо в радиусе шести ярдов появлялась бабочка, Эгберт мгновенно преображался, глаза его загорались фанатическим хищным блеском, и он начинал подкрадываться к добыче. Для того чтобы успешно подобраться к бабочке, нужно неотрывно наблюдать за ней. Эгберт это понимал, но вот беда: как только он, дрожа от возбуждения, принимался следить за бабочкой, ноги, оставленные без присмотра, начинали выделывать всякие выкрутасы, наступать друг на друга, переплетаться и даже двигаться в обратном направлении. Как только Эгберт отводил глаза от своей жертвы, ноги начинали вести себя прилично, но, когда его взгляд обращался на прежнее место, бабочки там уже не было. И вот настал незабываемый день. Эгберт, широко расставив ноги, мирно дремал, греясь на солнце, как вдруг большая, плохо воспитанная бабочка, пролетая над лужайкой, снизилась, села Эгберту на клюв, вызывающе помахала усиками и снова поднялась в воздух. Эгберт, охваченный справедливым гневом, ткнул в нее клювом, когда она взвилась над его головой. На свою беду, он слишком далеко откинулся назад, потерял равновесие и упал на спину, беспомощно болтая ногами. Пока он так лежал, совершенно растерявшись, нахальная бабочка воспользовалась случаем и села на его выпуклое, покрытое пухом брюшко, наскоро привела себя в порядок и улетела. Этот позорный эпизод еще больше настроил Эгберта против чешуекрылых, но, как он ни старался, ему так и не удалось поймать ни одной бабочки.

На первых порах предметом нашего беспокойства было питание Эгберта. Он с презрением отвергал такую обычную растительную пищу, как капуста, салат, клевер, люцерна. Мы предлагали ему печенье с крутым яйцом, но он с ужасом отклонил эту попытку сделать из него каннибала. Он едва удостаивал взглядом приносимые ему фрукты, отруби, кукурузу и другие продукты и от всего отказывался. Я вконец отчаялся и в качестве последней меры предложил выпустить Эгберта в огород, возлагая слабую надежду на то, что, несмотря на свою молодость, он как-нибудь даст нам знать, какое меню он предпочитает. К тому времени проблема кормления Эгберта заинтересовала всех обитателей Лос-Инглесес, и, когда мы вынесли его в огород, там нас уже ждала целая толпа. Эгберт приветствовал общество дружеским «уип», встал на ноги, упал, с большим трудом поднялся и отправился на прогулку. Мы следовали за ним, затаив дыхание. С безразличным видом он прошел мимо капустных грядок, основное внимание уделяя контролю за своими ногами. Помидоры заинтересовали его, он начал внимательно их рассматривать, но как раз в тот момент, когда он, казалось, был готов принять решение, его вниманием завладел крупный кузнечик. На картофельном участке он почувствовал усталость и немного вздремнул, а мы стояли неподалеку и терпеливо ждали. Сон явно освежил его, он удивленно повторил свое приветствие, зевнул и, пошатываясь, словно пьяный, заковылял дальше. Мимо моркови он прошел с нескрываемым презрением, на участке с горохом решил немного развлечься и стал приглашать нас поиграть в прятки. Убедившись в том, что мы не даем отвлечь себя от решения основной задачи, он с сожалением отказался от своей затеи и направился к бобам. Цветы бобов очаровали Эгберта, но его интерес к ним носил эстетический, а не гастрономический характер. Среди петрушки и мяты у него вдруг зачесалась левая пятка, и при попытке встать на одну ногу, чтобы установить причину раздражения, он тяжело плюхнулся задом в дождевую лужу. Когда его подняли, обтерли и утешили, он заковылял дальше, пока не уткнулся в аккуратные грядки шпината. Здесь он стал как вкопанный и начал придирчиво и подозрительно рассматривать растения. Подступя к ним вплотную, он в упор уставился на них, склонив голову набок. У нас перехватило дыхание. Подавшись вперед, чтобы схватить лист, он оступился и упал головой в большую розетку шпината. Потом с трудом поднялся на ноги и предпринял новую попытку. На этот раз ему удалось захватить клювом кончик листа. Он дернул его, но лист был прочным и не поддавался. Широко расставив ноги и откинувшись назад, он изо всех сил снова дернул лист. Кончик листа оторвался, и Эгберт опять очутился на спине. На этот раз он явно торжествовал победу, держа в клюве крошечный кусочек шпинатового листа. Под аплодисменты присутствующих Эгберт был водворен в клетку, и перед ним поставили большое блюдо нарубленного шпината. Но тут возникло новое затруднение. Даже мелко нарубленный шпинат был для него слишком грубой пищей, так как непосредственно после еды у Эгберта появлялись признаки недомогания.

– Это слишком грубая пища для него, как бы мелко мы ни рубили шпинат, – сказал я. – Боюсь, нам придется готовить его примерно таким же способом, каким мать готовит пищу для птенца.

– Каким именно? – поинтересовалась Джеки.

– Понимаешь, они отрыгивают полупереварившиеся листья в виде жидкой кашицы.

– И ты предлагаешь нам тоже заняться этим? – настороженно спросила Джеки.

– Нет, нет, но если кормить его разжеванными шпинатными листьями, то, я думаю, это будет почти то же самое.

– Да, разумеется, но лучше, если это будешь делать ты, – оживилась моя супруга.

– В том-то и дело, что я курю, – сказал я, – и Эгберту вряд ли понравится смесь шпината с никотином.

– Другими словами, раз я не курю, значит мне и пережевывать шпинат?

– В общем так.

– Если бы кто-нибудь сказал мне, – жалобно проговорила Джеки, – что, выйдя за тебя замуж, я должна буду в свободное время пережевывать шпинат для птиц, я бы ни за что этому не поверила.

– Но ведь это же для пользы дела, – робко вставил я.

– Нет, в самом деле, – мрачно продолжала Джеки, пропустив мимо ушей мое замечание, – если бы кто-нибудь сказал мне об этом и я бы этому поверила, я бы, наверное, ни за что не пошла за тебя замуж.

Она взяла блюдо со шпинатом, окинула меня уничтожающим взглядом и отправилась в укромное место жевать листья. Все то время, пока Эгберт находился у нас, он поглощал уйму шпината, и Джеки исполняла свою роль поистине с терпением жвачного животного. По ее подсчетам, она обработала таким образом около центнера листьев шпината, и с тех пор шпинат не значится в числе ее любимых блюд.

Вскоре после прибытия Эгберта и его сородичей мы получили двух зверьков, которые стали известны у нас под именем Страшных близнецов. Это была пара больших, очень толстых волосатых броненосцев. Они были почти одинаковых размеров и, как мы скоро обнаружили, обладали почти одинаковыми привычками. Поскольку оба зверька были самками, напрашивалось предположение, что они одного помета, если бы одного из них не поймали рядом с Лос-Инглесес, а второго – в нескольких милях от поместья. Близнецов поселили в клетке с особым спальным отделением. Первоначально клетка предназначалась для одного большого броненосца, но из-за недостатка жилой площади пришлось поместить в нее двоих. Так как они были еще подростками, они устроились очень удобно. Единственными радостями в жизни для них были еда и сон, и они никак не могли насладиться ими в полной мере. Спали они обычно на спине, свернувшись в клубок, громко сопя и раздувая при этом большие морщинистые розовые животы; лапы их дрожали и подергивались. Сон у них был крепкий, казалось, ничто на свете не в состоянии их разбудить. Можно было барабанить по клетке, кричать через решетку, открывать дверцу в спальню и, задержав дыхание (так как близнецы издавали специфический резкий запах), гладить их толстые животы, щипать за лапы, трясти хвосты – они все равно продолжали спать, словно находились в глубоком гипнотическом трансе. Наконец, в полной уверенности, что только мировой катаклизм может вывести их из этого состояния, я наполнял жестяную миску той отвратительной мешаниной, которую они любили, и ставил ее в переднюю часть клетки. Как бы осторожно я ни производил эту операцию, стараясь проделать ее без малейшего шороха, едва только рука с миской появлялась в дверце клетки, как из спальни доносился такой шум, словно гигантский дракон крушил клетку своим хвостом. Это метались близнецы, стараясь перевернуться на ноги и, так сказать, принять боевое положение. Тут нужно было бросать миску и поскорее отдергивать руку, так как буквально через долю секунды броненосцы пулей выскакивали из спальни и, тяжело сопя от напряжения, плечом к плечу проносились через клетку, словно два игрока в регби, борющиеся за мяч. Они с разбегу ударяли по миске (и по руке, если я не успевал ее убрать) и вместе с миской кувырком отлетали в дальний угол клетки. Смесь из нарезанных бананов, молока, сырых яиц и нарубленного мяса фонтаном ударяла в стенку и рикошетом попадала на спины близнецов, обволакивая их серые панцири густой вязкой массой. А они стояли среди всего этого хаоса, удовлетворенно хрюкая и урча, слизывая стекавшее у них с боков месиво, или затевали ссору из-за куска банана или мяса, который прилип к потолку, но, не выдержав неравной борьбы с силами тяготения, вдруг падал на дно клетки. Видя их по колено в этом обилии пищи, трудно было поверить, что два небольших зверька в состоянии поглотить такое количество витаминов и белков. Но уже через полчаса клетка была совершенно чиста, даже потолок был тщательно вылизан, для чего броненосцам приходилось вставать на задние лапы. А сами близнецы, шумно сопя, уже спали глубоким сном в своей благоухающей спальне, свернувшись в клубок. Со временем благодаря обильному питанию близнецы так растолстели, что с трудом пролезали через дверь спальни. Однажды, раздумывая над тем, как расширить клетку, я обнаружил, что один из близнецов с выгодой использует это обстоятельство. Вместо того чтобы укладываться спать вдоль спальни, как он это делал раньше, он ложился поперек, головой к двери. Как только запах пищи достигал его, броненосец мгновенно, прежде чем его компаньон успевал повернуться в нужном направлении, подскакивал к двери, наполовину высовывался из нее, а затем приподымал зад и закупоривал отверстие, как пробка бутылку. После этого он пододвигал к себе миску с едой и начинал спокойно, неторопливо копаться в ней, а его разъяренный сородич, визжа и фыркая, безуспешно царапал его неуязвимый бронированный зад.

Волосатый броненосец – стервятник аргентинской пампы. Приземистый, с броней, надежно защищающей его от большинства хищников, он, подобно миниатюрному танку, движется по освещенной луною траве и перемалывает своими челюстями почти все, что попадается ему на пути. Броненосец ест фрукты и овощи, а при отсутствии их разоряет птичьи гнезда, пожирая яйца или птенцов; на закуску охотно поедает мышей и даже змей, если наталкивается на них. Но больше всего броненосец любит сочную, пахучую, полусгнившую падаль, она притягивает его, как магнит притягивает железо. В Аргентине, где расстояния огромны, а стада неисчислимы, часто бывает так, что старая или больная корова умирает и туша ее остается лежать незамеченной в траве; на солнце она быстро разлагается, запах разносится далеко вокруг, и к падали быстро слетаются мухи, жужжащие, словно рой пчел. Запах разлагающейся туши броненосец воспринимает как приглашение на банкет. Покинув нору, он отправляется на поиски и быстро находит лакомство: огромную, кишащую личинками груду мяса, лежащую в траве. Наевшись до отвала, броненосец не в силах уйти от туши, на которой еще остается столько еды, и он роет под нею нору. Там он спит до тех пор, пока не переварит свой обед и снова не почувствует голод. Тогда ему достаточно подняться наверх, высунуть голову из норы – и, так сказать, стол для него накрыт. Как правило, броненосец не покидает падаль, пока не снимет последний клочок мяса с уже побелевших костей. Лишь тогда со счастливым вздохом насытившегося животного он возвращается домой ожидать очередной гибели коровы или овцы. Несмотря на свои извращенные вкусы, броненосец считается отличной едой, мясо его напоминает нечто среднее между телятиной и мясом молочного поросенка. Пеоны часто ловят их, сажают в бочки с грязью и откармливают для собственного стола. На первый взгляд противно есть животное, проявляющее такие низменные вкусы и предпочитающее падаль, но ведь и свиньи не особенно разборчивы в еде, а то, что ест камбала, вызовет тошноту даже у вурдалаков.

В пампе есть животное, чьи привычки настолько же очаровательны, насколько они отвратительны у броненосцев, но мне не пришлось с ним столкнуться. Это вискача, грызун величиной с обычного терьера, с таким же, как у него, низко посаженным туловищем и мордочкой, очень похожей на кроличью. От носа к глазам у нее тянется черная полоска, под ней светло-серая, а потом опять черная. Можно подумать, что вискача начала раскрашивать себя под зебру, но вскоре ей это надоело и она бросила работу, едва начав ее. Вискачи живут обычно колониями до сорока особей в больших подземных норах, называемых vizcacheras.

Вискачи – это богема пампы. Они ведут самый непринужденный образ жизни, и в их обширных коммунальных норах всегда можно застать друзей, проживающих у них. Земляные совы строят себе квартирки в боковых стенках нор, в заброшенных уголках иногда поселяются змеи, выступающие здесь в роли обитателей мансард. Когда грызуны расширяют свое подземное жилище и покидают часть прежних нор, в них немедленно вселяются ласточки. Во многих vizcacheras обитает не менее разношерстная публика, чем в пансионатах Блумсбери. Пока постояльцы ведут себя прилично, хозяева нисколько не беспокоятся о том, кем и как заселено их подземелье. Художественные вкусы вискачи, на мой взгляд, формировались под значительным влиянием сюрреализма. Земля у входа в их нору лишена всяких признаков растительности и так плотно утрамбована множеством маленьких ног, что парадный подъезд колонии представляет собой танцевальную площадку. Эти плешины среди пампы являются своеобразными студиями, где вискачи устраивают свои художественные выставки. Они методично складывают в кучи длинные сухие стебли чертополоха, перемежая их камнями, ветками и корнями. Чтобы сделать эти натюрморты еще более привлекательными, вискачи используют все, что только попадается им на глаза. Около одной vizcacheras я нашел сооружение из веток, камней и стеблей чертополоха, между которыми со вкусом были вставлены несколько консервных банок, три серебряные бумажки, восемь красных пачек из-под сигарет и коровий рог. Эта необычная выставка, так любовно и заботливо устроенная посреди бескрайней, пустынной пампы, пробудила во мне страстное желание увидеть ее создателя. Я пытался представить себе толстого маленького зверька с грустной полосатой мордой, сидящего при лунном свете у входа в свой дом и поглощенного созданием художественного произведения из сухих растений и различных предметов. Одно время вискачи были наиболее распространенными обитателями пампы, но их вегетарианские вкусы и упорство, с каким они выводили траву на больших участках для занятий художественным творчеством, навлекли на них гнев земледельцев. Фермеры объявили им войну, и грызуны были уничтожены или изгнаны из старых мест обитания.

Мы не поймали ни одной вискачи, и, как я уже говорил, мне даже не довелось ее увидеть. Я и теперь очень сожалею о том, что мне так и не удалось встретиться с этим любопытным представителем аргентинской фауны.

Авиационная компания заверила нас, что, как только мы доставим наших животных в Буэнос-Айрес, можно будет отправить их самолетом в Лондон в течение суток. Поэтому, когда наш грузовик добрался до окраины столицы, я позвонил в отдел грузовых перевозок и, сообщив о своем прибытии, поинтересовался, где я могу разместить животных на ночь. С изысканной любезностью мне ответили, что в течение ближайшей недели животных отправить не удастся и что на территории аэродрома держать их негде. Таким образом, я оказался в чужом городе с полным грузовиком животных, которых негде было пристроить, – положение, мягко говоря, не из легких.

Видя наше затруднение, шофер любезно разрешил нам оставить животных на ночь в грузовике, но утром машина понадобится ему для работы. Мы с благодарностью приняли его предложение и, поставив грузовик во дворе его дома, начали кормить животных. Во время кормежки Джеки пришла в голову счастливая мысль.

– Я знаю, что делать! – радостно воскликнула она. – Давай позвоним в посольство.

[12] Эг (англ. egg) – яйцо.