Флеровский первым сел на камень, подоткнув под себя полы плаща. Камней здесь было навалом, мы сели рядом, и полковник кивнул Борисову:
— Сообщите начальнику заставы обстановку.
Борисов развел руками. Собственно, особенно-то ему сообщать нечего. У них, работников госбезопасности, есть предположение, что возможна попытка прорыва на ту сторону. Где будет предпринята эта попытка и когда, он, конечно, не знает. Возможно, здесь, а возможно, и на участках соседних застав. Он говорил, а я догадывался, что этому парню известно куда больше, чем он говорил. Но спрашивать подробнее не полагалось.
— Ясно? — спросил меня Флеровский. — А теперь давайте пройдем по возможным направлениям прорыва.
Он впервые увидел КСП, проходящую по валунам, и не выдержал:
— Сколько же вы сюда земли перетаскали?!
— Не знаю, товарищ полковник, — ответил я. — Сколько понадобилось, столько и перетаскали.
— И капитан тоже на себе землицу таскал, — добавил майор. — Из педагогических соображений, надо полагать?
Полковник оборвал его. Оказывается, он умел быть очень резким, Флеровский.
— Сейчас не до шуток, товарищ майор. Посмотрим сначала здесь, а потом проедем по тылу. — Он обращался только ко мне. — Если он пойдет, его нельзя допустить до самой линии границы.
Аверин все время шел с нами, правда на почтительном расстоянии. Флеровский словно бы не замечал его, но когда мы уже повернули к дому, подозвал и спросил, как ему служится. Я отвернулся, чтобы не видеть лица Аверина. Вот сейчас он полезет в карман гимнастерки, где, наверно, лежит его докладная, и тогда...
— Как всем, товарищ полковник, — ответил Аверин.
Я все еще смотрел в сторону. И зачем Флеровский затеял этот разговор, когда все так тревожно, так неспокойно? Впрочем, сам полковник был спокоен, совершенно спокоен, будто приехал сюда походить да поглядеть что к чему да поговорить со знакомым солдатом о службе.
— А как всем? — поинтересовался полковник. — Хорошо или не очень?
— Лосенка сегодня Тиммер убил, — вдруг невпопад ответил Аверин. — Славный был такой лосенок.
— Знаю, слышал, — ответил Флеровский. Он шел рядом с Авериным. — Но вам-то, наверное, все равно? Мне капитан говорил, вы докладную какую-то собирались передать? Давайте, посмотрим, подумаем.
Аверин впервые поглядел на меня, а я на Аверина. У него было такое же белое лицо, как и тогда, когда он оторвался от стереотрубы там, на вышке, когда увидел мертвого лосенка.
— Ну, если передумали — правильно поступили, — добродушно заметил Флеровский и остановился, чтобы подождать офицеров. Аверин отошел в сторону. Я же молчал, потрясенный. Сколько лет еще должно пройти, сколько я еще должен прослужить, прежде чем научусь вот так понимать людей!
Полковник, Борисов и офицеры уехали к соседям. Капитан, который сопровождал полковника, оказался начальником маневренной группы. Его солдаты будут у нас в тылу; кроме того, наготове вертолет для выброски группы преследования с инструктором и собакой.
Я вернулся на заставу, и все забылось — и соловьиная ночь, и смерть Кузи, и письмо Лиды, и странная Майя. Оставалось одно, главное: ожидание... Я мог только ломать голову над тем, что произошло далеко отсюда, в Ленинграде, и каким образом все оказалось связанным: застава, мой друг Володька Семенов, вентерь, пижон и стиляга Чугунков и он — тот, который в любую минуту может появиться здесь.
Был уже июнь, прошла первая неделя, а обстановка на участке оставалась прежней. О том разговоре на камнях знал только младший лейтенант Чернецкий. Но солдаты сами почувствовали, что происходит неладное. Они служили здесь не первый день и понимали кое-что.
А для меня наступили времена, когда я мог наконец-то выспаться днем. Я заставлял себя спать по шесть, а то и по семь часов. Теперь это было необходимостью. Я должен был прогнать усталость, накопившуюся во мне за эти полтора месяца. Если я буду измотанным, когда он пойдет, грош мне цена.
...И он пришел наконец, этот день.
Когда мы мотались из стороны в сторону в машине, а потом бежали к тому месту, где двое дружинников увидели незнакомого человека, я невольно думал о том, как странно все получается. Сотни людей не спят день и ночь, живут вдали от своих домов, от привычных и милых сердцу дел, и все для того, чтобы один человек не прошел.
Мне было легко бежать. Во всем теле я ощущал хорошую, спокойную упругость. Того человека заметили возле Глухого озера. Это у нас в тылу, километрах в пяти от границы. Рыбак со спиннингом. Может, это и на самом деле рыбак, и документы у него в полном порядке, но когда на заставу позвонили из Каменки, я почувствовал, как кровь отхлынула у меня от лица. Я не огорчусь, если это на самом деле рыбак, какой-нибудь фанатик, ушедший в отпуск ради раннего щучьего жора. Не огорчусь и снова буду ждать, ждать, ждать...
Еще в машине я выхожу на связь с капитаном — начальником маневренной группы. Мы все — застава, отряд, мангруппа, я — все мы выходим в эфир на одной волне, и то, что говорю я, слышит отряд, застава, тот капитан, который приезжал вместе с полковником. Я кричу, что нет никакого рыбака. Дошли до места, где его заметили, след свежий, пустили собаку. Потом собака находит спиннинг. Он просто отброшен в сторону, за кусты. Но если б не Дина, мы ни за что на свете не нашли бы его. Я кричу в микрофон, что найден брошенный спиннинг, и теперь мне ясно и всем тоже ясно, что никакой это не рыбак. «Как глупо, ведь легче было утопить этот спиннинг, — думаю я на бегу. — Или он не знал, утонет спиннинг или не утонет, и не стал рисковать?»
— «Василек», «Василек», я «Ромашка», — трещит у меня в мегафоне за ухом. — Тыл закрыт, тыл закрыт.
«Василек» — это я.
— «Василек», «Василек», сообщайте движение, — требует Флеровский. Ему сейчас худо, полковнику. Самое последнее дело — сидеть и ждать. — «Василек», «Василек», я «Роза», я «Роза». Граница перекрыта.
А Дина ведет нас, тянет в сторону от границы, повизгивая и натягивая поводок.