— Хорошо, что вы это понимаете, — тихо ответил он.
Вторую рюмку Дернов пить не стал.
Еще там, в поезде, Одинцов решил, что будет называть зятя только на «вы» и обязательно по имени-отчеству. Пусть с самого начала поймет, что отношения у них официальные.
Утром Дернов предложил ему сходить на рыбалку, но Одинцов отказался. Он не большой любитель этого дела — так, баловался когда-то.
— Я тоже, — признался Дернов.
— Вот что, Владимир Алексеевич, — сказал Одинцов. — Вы уж разрешите мне к вашим машинам подобраться... А то вчера ехали на «газике» — стучит, как пулемет, а на коробке скоростей шестерни, должно быть, сносились.
— Ничего, сами сделаем, — ответил Дернов. — Вы все-таки в отпуске.
— У вас там, на машине, мальчишка, — усмехнулся Одинцов. — А если без колес останетесь?
— Ну что ж, — согласился Дернов. — Поговорю с начальником заставы.
Капитан Салымов пришел, очевидно, сразу же после того, как Дернов передал ему просьбу тестя. Познакомился с Иваном Павловичем и, недоуменно разводя руками, начал сыпать скороговоркой:
— Конечно, если бы вы посмотрели и помогли, было бы здорово, Татьяна Ивановна рассказывала, что вы в этом деле профессор, только как-то неловко, вы же отдыхать приехали все-таки, мы обычно в комендатуре машины ремонтируем или техпомощь присылают.
Одинцов перебил его:
— Ничего, ничего, товарищ капитан. Знаете историю, как один заграничный дипломат домой вернулся? Ну, вернулся и звонит в гараж: «Подайте мой „Паккард”». Ему отвечают: «На техосмотре». — «Тогда давайте „Форд”», — говорит. «Колеса меняем». — «Тогда „Роллс-Ройс”». — «Зажигание испортилось». — «Вот черт, — говорит дипломат, — когда я в Москве был, у меня там шофер служил — Вася. Инструмента у него было всего два — так-растак и молоток, а машина ходила отлично».
Салымов и Одинцов посмеялись и снова пожали друг другу руки. Но капитан не спешил уходить. Казалось, ему доставляло удовольствие разговаривать с новым человеком. Пожаловался на болезнь жены, на то, что уже трудновато служить, да еще под самым Полярным кругом — все-таки за сорок перевалило, что ни говори, и былой резвости нету. Одинцов согласно кивал. Это верно: после сорока жизнь идет иначе. Ну, а как насчет повышения в должности? Капитан ответил нехотя: дескать, это молодые думают о выдвижении, а у него уже скоро двадцать пять календарных...
Татьяна вышла: ей надо было взять у Ани большую сковородку. А Одинцов, казалось, только и ждал этой минуты.
— Ну, а мой зять что же? — спросил он. — Плохо помогает, что ли?
Салымов ответил, обернувшись на дверь:
— Помогает, конечно, очень помогает. Только хватается за все. Будто не доверяет никому — ни мне, ни сержантам. По молодости, наверно.
— Наверно, — согласился Одинцов. — Но он парень крепкий.
Это прозвучало то ли как утверждение, то ли как вопрос. Но Салымов не ответил. Должно быть, не захотел ничего больше говорить о Дернове. И, словно опасаясь возможных расспросов, торопливо встал.
— Так мы вас ждем, Иван Павлович, я к вам одного солдата приставлю, водителя, он парень сообразительный.
— Саваофа? — спросил Одинцов. — Болтлив, а я спокойных люблю. Ладно, посмотрим вашу технику.
Однако то, что начальник заставы так поспешно прекратил разговор о Дернове, тоже не укрылось от него. Значит, что-то здесь не то и не так. Что именно — он не знал. Но впереди у него был еще почти месяц.
У гаража Иван Павлович появился ранним утром и, никого не найдя, сразу отправился на заставу. Дежурный встал. Иван Павлович покосился на аппаратуру и недовольно спросил сержанта:
— Где этот ваш, чернявенький? Ну, который меня вчера вез?
— Ломакин? Спит еще. В ночь наряды вывозил.
— Спит, — усмехнулся Одинцов. — Ладно, пускай спит. Ты, сынок, мне гараж отопри. Капитан разрешил.
Дежурный впустил Одинцова в гараж и пошел будить Ломакина. Так, на всякий случай.
Когда заспанный Ломакин влетел в гараж, Одинцов уже поднял капот его «газика» и ковырялся в двигателе.
— Солдат спит, служба идет, — проворчал Одинцов, — а у тебя, Саваоф, коренной подшипник сдал, вот он и стучит. Перетягивать надо. Давай выводи свою карету — темно тут.