— Нет, — ответил Огонек. — Что товарищ лейтенант скажет...
— Это мои книги, а не товарища лейтенанта.
Когда солдаты понесли последнюю коробку, она пошла за ними. Она торопилась. Ей хотелось как можно скорее расставить эти книги, снова увидеть их вместе — но уже не свои, уже принадлежащие не только ей, а всем, — и она почему-то торопилась с этим расставанием.
— Ого! — сказал Огонек. — Полное собрание Чехова! И Горький! У нас дома такой же.
— Ты любишь книги?
— А кто ж их не любит?
— Вот и будешь председателем библиотечного совета.
— Я? Ну что ж, буду. Главное, чтоб был председатель, а совет как-нибудь сделаем.
Он шутил, но все-таки Татьяна заметила, как он брал книги, проводил рукой по обложке, чуть отставляя каждую, будто любуясь ею, и только после этого ставил на полку. Линев же хватал книги лихорадочно, с каким-то изумлением.
— Флобер, — называл он фамилию автора. — А я ничего не читал. Он кто был?
— Французский писатель.
— А этот — Драйзер?
— Американец. Обязательно прочитай.
— Чтоб все это прочитать, на сверхсрочную надо оставаться, — засмеялся Огонек. Он держал в руках томик стихов Прокофьева. Открыл, посмотрел на портрет, а потом, перевернув несколько страниц, начал читать наугад и вдруг отошел к окну — в комнате было уже темновато.
— Потом прочитаешь, — сказала Татьяна. — Давай иди сюда, расставить надо по местам.
— Я сейчас, — отозвался Огонек, не трогаясь с места.
Татьяна подошла к нему. Она почувствовала, что с этим маленьким солдатом что-то происходит. Встала рядом й поглядела на раскрытую страницу.
Она читала сама, уже не поторапливая солдата, потому что поняла: вот сейчас, в эти минуты, для Огонька наступила пора какого-то своего, личного и счастливого открытия и не надо ему мешать.
— Я возьму эту... — сказал Огонек, закрывая книжку.
— Сначала ты должен переписать все книги, — улыбнулась Татьяна. — И все фамилии. Я тебя научу, как отмечать, кому выдаешь.
Огонек кивнул.
— А вам не жалко... отдать все это? — вдруг спросил он. — Долго, наверно, собирали! Да и сколько денег, наверно, потратили.
— Ну, а если жалко? — спросила Татьяна. — Обратно понесете?
— Не понесем, — сказал Линев. Он торопливо выстраивал книги, будто впрямь боясь, что Татьяна передумает и надо будет складывать их в картонные коробки. — Ребята завтра увидят и ахнут. — Он помолчал и добавил: — Сколько же книг писатели понаписали! Не то что на сверхсрочную — жизни, наверно, не хватит все прочитать, а?
— Не хватит, — согласилась Татьяна, помогая ему.
— А зачем писатели столько пишут, вы знаете?
— Кажется, знаю, — ответила Татьяна. — Просто потому, что существует жизнь. Говорят, о каждом человеке можно написать роман или повесть. Даже о самом маленьком, самом незаметном. Каждый человек — это целый мир.
Она сейчас повторяла чужие слова. Однажды в их техникуме была встреча с писателем, девчонки задавали ему примерно такие же вопросы, что и Линев. Писатель, задумавшись ненадолго, ответил очень тихо: «А если я не могу не писать? Если я обязан писать о людях и для людей? О доброте, о счастье, о зле, о ненависти... Если это моя жизнь?» Вот тогда-то он и сказал, что каждый человек — это мир, и Татьяна сидела, потрясенная таким простым и точным определением. Значит, и о ней самой, ничего еще не сделавшей в жизни, можно написать роман?
Сейчас она могла бы засыпать этих ребят цитатами из классиков о том, что такое книга, зачем она нужна, что дает, как человек меняется от чтения, становится богаче, лучше, красивее... У Вольтера она нашла: «Читая... хорошую книгу, мы испытываем то же чувство, как при приобретении нового друга». Теперь это чувство предстояло пережить другим — этим парням, которые еще не знали многого, и она даже чуть завидовала тому, что столько радостей у них впереди...
Неожиданно в Ленинскую комнату вошел Дернов, и солдаты вытянулись. Дернов скользнул взглядом по полкам, по пустым ящикам, и все понял.