— И о тебе, папа. Но сейчас я не могу иначе.
— Сядем, — сказал отец. Молчание было долгим и тягостным, и отец не выдержал его первым. — Если тебе хоть на один день будет плохо, дочка, приезжай. Ни словом не упрекну. Ты поняла?
— Зачем же вы так, сразу, о плохом-то, Иван Павлович?
— Мне за пятьдесят, — сказал Одинцов. — Кое-что видел. Вас как величать?
— Володя... — сказала Татьяна. — Владимир Алексеевич.
— Ну, а ваши родители как? Знают? Или тоже снежком на голову?
— У него нет родителей, папа.
— Так... — Одинцов отвел глаза. — Ну что ж я могу вам сказать, Владимир Алексеевич... Я свое дело сделал, теперь вы за нее головой в ответе. За все. Поняли?
Дернов даже не кивнул. Он сидел, положив перед собой крупные, тяжелые руки, и тогда отец тоже положил перед собой такие же большие и такие же тяжелые руки.
— Все должно быть хорошо, папа, — повторила Татьяна.
— Да только мне в это не очень верится, — глухо, не своим голосом сказал отец. На Дернова он глядел не отрываясь. — Это моя единственная дочь, Владимир Алексеевич.
Дернов сказал:
— Да, конечно.
— Вас я вижу впервые. Вы для меня никто — так ведь?
— Так.
— Папа!
— Для тебя он: пока тоже никто, Танюша... Скажи только одно: ты хорошо подумала?
Она промолчала. Дернов тревожно взглянул на нее.
— Хорошо, — вздохнула Татьяна. — Так бывает раз в жизни. Все остальное может оказаться ненастоящим, папа. Я всегда была для тебя маленькой девочкой. Сейчас я должна решить по-взрослому. В первый раз.
— Ты не боишься ошибки?
Дернов сидел напряженный, это напряжение передалось Татьяне.
— Нет, — сказала она. — Не боюсь.
— А почему боитесь вы, Иван Павлович? — спросил Дернов.
— Потому что я вас не знаю, — уже резко ответил Одинцов.
— Все впереди, папа. И у нас, и у тебя.
— Я пойду, — сказал отец, снимая со спинки стула пиджак. — Мы еще увидимся, Таня? Когда ты едешь?
— Послезавтра, в час дня. С Финляндского.
— Я приду. У тебя есть деньги?
— Есть.
Все-таки он полез в карман пиджака и вынул несколько десятирублевок.