— Если можно — ничего, — сказал Жильцов. — Мне нельзя. Не обижайтесь, если я выпью за вас лимонад или сок.
— Ты к нему не приставай со своей бутылкой, — сказал с другого конца стола Флеровский. Он уже стоял с рюмкой в руке — грузный, мощный, и от одной его фигуры в этой комнате было теснее. — И сам садись, я про тебя доклад делать буду.
Жильцов незаметно оглядел гостей. Трое в морской форме, должно быть, капитаны тральщиков. Один — пожилой, сухонький, к которому все обращались почтительно: Виктор Кондратьевич. Еще несколько мужчин и женщин — не разберешь, кто они по профессии.
Жильцов нагнулся к Светличной и шепнул:
— Если бы вы меня не знали и я пришел в штатском, вы смогли бы определить, кто я?
— Наверно, нет, — так же тихо ответила Людмила, — Ну, учитель или инженер...
— А это кто? — он показал глазами на пожилого.
— Директор совхоза. А это — мастера, рабочие с нашего рыбзавода.
Флеровский метнул в них нетерпеливый взгляд, и они виновато замолчали, как двое школяров, нарушивших тишину на уроке.
— Ну что ж, Тойво, — сказал Флеровский. — Вот и выставила тебе жизнь две пятерки за все, что у тебя было. В такой день не грех и обернуться, поглядеть — все ли ты сделал как надо, и подумать — не пора ли на печку, бока греть?
Хюппенен коротко хмыкнул.
— Знаю, что на печку ты не собираешься, — продолжал Флеровский. — А вот за все, что ты в жизни сделал, поклон тебе низкий. Воевал дай бог как. Потом рыбачил. Наверно, никто не знает, как он рыбачил? Это уже в Германии было, летом сорок пятого... Маршал Жуков приказал создать несколько рыбачьих бригад — надо было немецкое население кормить. И вот, понимаете, пошли наши солдаты в море... Минные тральщики под рыболовные суда переделали и пошли...
Флеровский говорил долго, а Жильцов сидел и думал: как же четко разделены в жизни поколения. Он тогда только родился. Но почему же тогда он здесь, за столом Хюппенена? Значит, разделенность — это только лишь свойство физического возраста, а в жизни есть другое, чему у него пока не было точного определения, но что связывает его и Хюппенена. Личные симпатии? Может быть, хотя они разговаривали до этого всего два раза по нескольку минут. А может быть, и необходимость? Да, скорее всего так, — ведь если разорвать поколения, жизнь замрет: в ней всегда должны присутствовать и опыт прошлого, и сила будущего.
Когда раздались аплодисменты, он торопливо поднял бокал с лимонадом. Тойво Августович сидел розовый от смущения, вдруг сразу помолодевший, будто воспоминания Флеровского и впрямь вернули его к тем молодым годам. Потом говорили другие, и Хюппенен смущался больше и больше. Один из капитанов, уже крепко под градусом, встал и потребовал тишины.
— Вот вы, — сказал он, обращаясь к Флеровскому, — вы много говорили о Тойво Августовиче. А лучше вас всех его знаю я. Не верите? Так вот, я вас всех спрашиваю: вы сидите без рыбы? Никто не сидит. Сами ловим — едим, в совхозной лавке и сижка купить можно...
— Или с завода вынести, — в тон ему сердито сказала Светличная. Капитан кивнул:
— И с завода выносят... А я, когда сюда только приехал, пошел прогуляться, гляжу — на пирсе сидит чудак с парой удочек и вот такусенькую плотву тягает. Спрашиваю: тебе что, хорошей рыбы нет? А он мне: хорошая, говорит, рыба — это та, которую сам поймал. Так вот, рыбы у нас завались, а Тойво Августович с удочками ходит...
Над капитаном посмеивались, тянули его за рукава: «Ладно тебе, садись! Ну и сказанул!» — и Жильцов снова наклонился к Людмиле:
— А ведь это же здорово! Как они не понимают?..
Жильцов ловил обрывки фраз, потому что он да еще Флеровский не участвовали в этом странном разговоре, когда люди перебивают и не слушают друг друга.
— Факт, воруют. Только очень ловко — не схватишь...
— ...И капитаны есть, которые заодно.
— ...При чем здесь капитаны?
— Сашка Пономарев с «Назии» первый хапуга...
— Повыше есть.
— А воровство покрывать — честность?
И вдруг:
— Вон Курлихин храмину отгрохал — на свою зарплату, что ли? Или золотую рыбку поймал?
— Погодите-ка, — неожиданно для всех сказал Жильцов. — Как вообще можно воровать? Утаивать часть улова, что ли?
— Вас интересует методология преступления? — спросил Флеровский.