— Целую тебя, — пожал плечами Хельмут. — Мы уже делали так, помнишь?
— Я-то помню. — Попробуй забудь такое… — Но сейчас ты не в том состоянии, чтобы это повторить.
— Почему это?
Хельмут отпрянул и попытался подняться, но ноги, видимо, держали его слишком плохо, и Генриху пришлось схватить его за плечо. Со стороны это могло показаться смешным, но лишь тому человеку, который плохо знал барона Штольца. Зато Генрих знал его хорошо и помнил, что Хельмут не пьёт. Он не раз говорил об этом, выражая свою неприязнь к вину и прочим напиткам подобного рода. Так что же случилось теперь? Неужели смерть Вильхельма настолько выбила его из колеи, что он решил пойти против своих принципов, против правил, что сам себе установил? Вряд ли сейчас уместно задавать подобные вопросы, и вряд ли Хельмут на них ответит, но его неподобающее поведение всё же стоит пресечь.
— Ты пьян, — сказал Генрих.
— Не очень, — отмахнулся Хельмут и снова попытался поцеловать его.
— Очень. Ты едва на ногах стоишь.
С этими словами Генрих, отбросив одеяло и камзол, спрыгнул с кровати и усадил на неё Хельмута — тот даже не успел оказать никакого сопротивления, даже не пискнул ничего в ответ. Чувствовалось, как дрожат его плечи, а уж трясущиеся пальцы не разглядел бы только слепой. Волосы спутались, а на фиолетовой рубашке темнели пятна от вина. Было очень непривычно видеть Хельмута таким… Словно за те дни, что прошли после битвы, он успел настолько сильно измениться, что стал совсем другим человеком, — а Генрих и не заметил.
Он присел рядом с ним и приобнял его за плечи.
— Я в порядке, — заверил Хельмут с усмешкой. — Ты же помнишь, мы с тобой тогда многое… многое сделали… — Говорил он вполне чётко, но с долгими паузами, будто ему не хватало воздуха. — Но и не сделали тоже многого, — наконец произнёс он и многозначительно посмотрел на Генриха. Его голубые глаза, всегда такие ясные, были подёрнуты хмельным туманом. Он часто моргал, наверное, пытаясь не заснуть на ходу, и покусывал губы. — Я готов сделать это сейчас.
— Ты не готов, — возразил Генрих спокойно.
Спать с пьяным человеком он считал верхом непорядочности. Тем более то, на что намекал Хельмут… Генрих предполагал, что это могло быть сложно и болезненно, причём для обеих сторон, так что вино в этом случае — не лучший помощник.
— Мы могли бы попробовать, — прервал он собравшегося как-то возразить Хельмута, — но не сейчас, а когда ты будешь трезв.
— Какая разница? — отмахнулся тот. — Слушай, мне… Буду откровенен: мне хреново. — Он перестал ухмыляться и на мгновение даже показался совершенно трезвым человеком, но запах алкоголя выдавал его с головой. — Я места себе не нахожу, мне тошно и душно… а всё этот твой проклятый Уилл. — Имя Вильхельма, сокращённое на нолдийский лад, он произнёс как-то неуверенно, с опаской. — Меня не покидает чувство, будто это я его убил. Он совершенно случайно… случайно оказался на пути стрелы… — Хельмут набрал в грудь побольше воздуха, на миг зажмурившись. — Которая изначально летела в меня.
— Это не твоя вина, — покачал головой Генрих, усиливая объятия и сокращая расстояние между ними.
— Я знаю, но… но чувствую себя… — Хельмут сжал пальцы в замок, впиваясь ногтями в кожу, и опустил голову. Спутанные золотые пряди упали на его лицо, и Генрих с трудом поборол в себе желание убрать их, заведя за ухо. Хельмут мог расценить такой жест как согласие на то, чего он так просил. — Я чувствую себя дерьмом и не знаю, что с этим делать, — выговорил он наконец на удивление чётко и быстро.
— Мне правда очень жаль, что ты настолько тяжело это переживаешь. — Генрих испугался, что его слова звучали неискренне, что он казался равнодушным и чересчур хладнокровным… Видит Бог, ему не хотелось таким казаться. Он правда сочувствовал Хельмуту, и сердце разрывалось от его несчастного вида, от его слов и признаний… Но Генрих сомневался, что утешение, которое от него так ждали сейчас, окажется хоть мало-мальски действенным. — Поверь, ты не виноват в смерти Вильхельма — и никто не виноват. Идёт война, люди погибают… — Он покачал головой. В горле возник противный ком, и руки затряслись едва ли не сильнее, чем у пьяного Хельмута. — Я понимаю, что тебе требуется утешение, и делаю что могу. Но то, что ты просишь… это не лучшая мысль. Пожалуйста, не делай поспешных выводов! — предостерёг он тут же, сделав голос громче.
Хельмут, резко подняв голову и тряхнув спутанными волосами, посмотрел на него внезапно прояснившимся взглядом. И в этом взгляде было столько непонимания, что Генрих на миг решил, что говорил с ним сейчас не на драффарийском языке. Ясно, что всё сказанное им не было воспринято хельмутовым разумом, затянутым плотной пеленой опьянения. Ну или он его попросту не слушал.
Генриху удалось в этом убедиться тут же, через пару мгновений: Хельмут встрепенулся и снова бросился на него с объятиями. Так хотелось обнять его в ответ, прижать к себе и коснуться пальцами золотистых волос… Хотелось погладить его по спине, по плечам, а потом положить руку на затылок и позволить уткнуться лицом в свою грудь… Но Генрих знал, что если позволит Хельмуту приблизиться к себе, то уже не сможет сдержаться. Этот проклятый запах алкоголя хоть как-то мешал желанию победить здравый рассудок, но если бы не он, то Генрих уже давно бы позволил опрокинуть себя в постель и целовать везде, где только можно.
Быть так близко к Хельмуту и в то же время так далеко от него казалось попросту невыносимым.
Генрих почувствовал, как дрожащие ладони поглаживают его спину, щекоча кожу сквозь рубашку, как губы касаются шеи и мочки уха… Не хотелось, чёрт знает как не хотелось останавливать это всё, и он даже на миг поддался, прикрыв глаза и подумав о том, какое наслаждение доставляют ему эти неловкие поцелуи… Но когда Хельмут переместил руки на его грудь и принялся расшнуровывать рубашку, Генрих очнулся.
Он сжал его запястья и заставил отстраниться. Посмотрел на него строго и даже грозно. Вид у Хельмута был взъерошенный, раззадоренный, в глазах — ни капли осмысленности.
— Я тебе не шлюха и не крестьянка из городка под Штольцем! — прикрикнул Генрих, молясь, чтобы голос не задрожал. — Не думай, что ты можешь себе такое позволить. — Он поправил рубашку, нервно пригладил волосы и встал. Хельмут следил за каждым его движением, не сводя с него распахнутых в изумлении глаз. — Ложись. Ляг сейчас же, — велел Генрих. За почти тридцать лет жизни он неплохо научился приказывать, но приказывать лучшему другу, с которым он даже ухитрился переспать, было непривычно, пусть даже этот самый друг был его вассалом.
Хельмут покорно лёг, попутно сбросив ботинки — один закатился под кровать, другой отлетел к противоположной стене. Генрих успел выхватить из-под его спины свой камзол и быстро накинул на плечи, словно пытаясь защититься таким образом. Во взгляде Хельмута вспыхнула надежда — видимо, он решил, что его сейчас всё-таки поимеют… Но когда Генрих оделся и обулся, явно показывая своё намерение уйти, то он снова сник.
— Лежи здесь, — холодно сказал лорд Штейнберг и направился к выходу из комнаты.
— Ваша милость… — послышалось сзади, но он не оглянулся.
Глава 16
Вечер уже давно вступил в свои права и плавно перетекал в ночь. Оранжевое небо темнело; ветер гнал к югу прозрачные маленькие облачка, окрашенные последними солнечными лучами в нежные оттенки розового. На чахлую осеннюю траву ложилась хрустальная роса, становилось холоднее, вечерняя свежесть резко сменила дневное тепло, и в одном камзоле, без плаща, этот холод ощущался наиболее явственно. Но Генрих не стал возвращаться в замок: он надеялся, что его прогулка не продлится долго.
Солнце всё ближе подходило к горизонту, и тени, ложащиеся на землю от деревьев, палаток и башен замка, становились длиннее. Чувствовался запах влаги, приносимый ветром от реки неподалёку. И как-то не верилось, что во время войны могут быть такие благодатные вечера.
Гвен он нашёл в восточной части лагеря: она сидела на большом бревне, накрытом куском старой шерстяной ткани, и что-то искала в своей сумке. Рядом сидели ещё две девушки, обе светловолосые — только одна заплела волосы в небольшую косичку, а вторая просто убрала две пряди на затылок и перевязала тёмно-серой лентой. Они болтали и смеялись, но Гвен не обращала на них никакого внимания, не отрываясь от своей сумки. В её руках мелькали то белоснежные бинты, то небольшие флаконы, пустые или заполненные настойками, то пучки засушенных трав, из-за чего её сумка казалась бездонной. Однако нужной вещи Гвен, судя по всему, так и не нашла.