Тайна сибирских орденов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Александр Петрушин

ТАЙНА СИБИРСКИХ ОРДЕНОВ

ГЛАВА I

Так уж люди устроены: дорогое на виду не держат. А в лихолетье — прячут. Подальше от проезжих дорог — за околицей, на задворках, на ку­личках. Так когда-то называли поляны посреди болот, заболоченные и заброшенные пашни. По русским поверьям, это были излюбленные обиталища нечистой силы.

Места неприметные, а притягивают. События неяркие, а возбужда­ют. Потому что тайна...

У Антона Павловича Чехова есть рассказ «Счастье» (1887). Сюжет рассказа прост: у широкого степного шляха двое пастухов стерегут ове­чью отару и ведут друг с другом и с прохожими вечерние разговоры о кладах.

Для старого пастуха слово «клад» было синонимом слова «счас­тье». Как и клад, его счастье где-то зарыто и заколдовано, так что к нему не подступиться. Клад — это для крестьянина еще и мечта о новой жиз­ни, то есть не просто личная, а социальная утопия.

«Есть счастье, — говорил старик с горечью, — а что с него толку, если оно в земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа! Дождутся люди, что его паны выроют или казна отберет. Паны уж начали курганы копать... Почуяли! Берут их завидки на мужицкое счастье! Казна тоже себе на уме. В законе так писано, что ежели который мужик найдет клад, то чтоб к начальству его представить. Ну, это погоди — не дождешься! Есть квас, да не про вас!»

Представления о том, что клады назначены только бедным людям и простонародью, были широко распространены тогда в России. Клад — это мужицкое счастье. Вот только в руки оно никак не дается. «На своем веку я, признаться, раз десять искал счастья, - сказал старик, конфуз­ливо почесываясь. — На настоящих местах искал, да, знать, попадал все на заговоренные клады. И отец мой искал, и брат искал — ни шута не на­ходили, так и умерли без счастья».

Молодой пастух в конце беседы задал старику важный для себя вопрос: «Дед, а что ты станешь делать с кладом, когда найдешь его?» «Я-то? — усмехнулся старик. — Гм!.. Только бы найти, а то... показал бы я всем кузькину мать...»

Старик не просто не знал, что он будет делать с кладом. Такой воп­рос встал для него впервые и был несущественным, второстепенным. Клад для него — мечта о счастье, поиск, а не результат.

На первый взгляд, человеком, охваченным манией кладоискательства, владеет жажда наживы, стремление разбогатеть. Исключать полно­стью это нельзя. Но не все так просто. Клад — это чудо! Вырваться из при­вычной рутины, обыденности бытия в состояние, где может произойти все, — этого хотели дети и старики, крестьяне и купцы, вельможи и цари. Тратили для этого все свои накопления, рушили семью, шли на престу­пление... И не получали абсолютно ничего взамен. Клад чаще всего ока­зывался недосягаемой мечтой, созданной воображением кладоискателя.

Поиск клада — это не только яркое приключение, связанное с опас­ностью, тайной и криминалом. Это еще и уход от тягостного серого быта, попытка найти в себе силы и таланты, спрятанные глубоко в душе и невостребованные доселе.

Что же такое кладоискательство? Кто-то считает это зависимостью, схожей с алкоголизмом или наркоманией, душевной болезнью.

Богатый херсонский помещик, краевед и кладоискатель В. И. Гошкевич (1860—1928) едко писал в начале XX века: «Как азартный игрок, кладоискатель все сильнее и сильнее втягивается в это занятие и дохо­дит до того, что целью всей своей жизни ставит находку клада. Я ви­дел несчастных людей — хлебопашцев, мастеровых — у которых кладо­искательство составляет манию. О чем бы вы ни заговорили с таким человеком, он рассуждает здраво, но как-то безучастно. А затроньте его больное место — заведите речь о кладах — и вы убедитесь, что пред вами несчастный душевнобольной. Он тогда начинает нести нелепости, тут же придумывает самые невероятные рассказы о скрытых в земле со­кровищах. И не замечает, что лжет самому себе...

Если вы выскажете сомнение в справедливости его рассказов, он пожалеет о вашем глубоком невежестве, а своих убеждений не изменит. Мания эта заразительна, часто под влиянием фантастических рассказов убежденного кладоискателя крестьяне собирались в компании и, друг друга воодушевляя, сообща разрывали курган за курганом».

Массовые разграбления древних захоронений в Сибири относятся уже к XVII веку. Чиновники оттуда сообщали в Москву в 1669 году: «В То­больском уезде около реки Исети во окружности оной русские люди в татарских могилах или кладбищах выкапывают золотые или серебря­ные всякие вещи и посуду».

В конце XVII — начале XVIII века в «Чертежной книге Сиби­ри, составленной тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году» собрано немало сведений об археологических памятниках Сибири: про «древние чюдские и кучумовские жилья, мольбища, кре­пости и курганы». Так что на его картах означены и пустые городки, и древние развалины.

Люд в Сибирь той поры шел разношерстный и рисковый. Обнищав­шие гулевые люди открыли здесь новый массовый промысел — раскоп­ки «бугров», то есть древних курганов Сибири, где в захоронениях давно ушедших народов встречались изделия из золота, серебра, брон­зы, меди, железа. Хорошо организованные и подготовленные артели «бугровщиков» уходили на грабеж курганов ежегодно, как на пушной или рыбный промыслы.

Местные сибирские воеводы и чиновники, живя далеко от столиц, стали бесконтрольными царьками и сами отправляли отряды «бугров­щиков» за драгоценной добычей. Особенно преуспел в древнем кладоискательстве первый сибирский губернатор князь Матвей Гагарин. В 1717 году он прислал царю Петру I, чуткому ко всему новому и нео­жиданному, десять золотых предметов, а через год — еще более ста. Так возникла единственная в своем роде, сохранившаяся до наших дней Сибирская коллекция Петра I из золотых предметов — великолепных произведений искусства VII—II веков до нашей эры. Эти 259 вещей (74 фунта), в основном скифского и сарматского происхождения, ныне являются украшением Золотой кладовой Эрмитажа.

Богатые подношения не спасли сибирского губернатора князя Гагарина — первый российский император приказал его повесить и, стремясь прекратить разграбления курганов, издал указ, по которому «гробокопателей, что отыскивают золотые стремена и чашки, смертью казнить, ежели пойманы будут».

Но кладоискательство, как болезнь, карательными мерами не ле­чится. Кладоискателем движут вера, надежда и страх. В старину люди копали не наобум (ведь металлоискателей тогда не было), а по «при­метам», рассказам бывалых людей, семейным записям и преданиям. Как правило, люди не находили ничего. Но вера их в клады от этого чаще всего не уменьшалась. Пламя надежды разгоралось все сильнее. Копали в оврагах и балках, в лесах, пещерах и курганах, под одинокими деревьями и в заброшенных дворянских усадьбах... Часто копали по но­чам. Ведь занятие — тайное и секретное, да еще — нечистое и дьяволь­ское. Крестьяне из повести А. Н. Рыбакова «Бронзовая птица» годами перекапывали Голыгинскую гать и окрестные леса в поисках ценностей полусумасшедшего графа Карагаева. А пионеры-отличники провели не­сколько дней и ночей в библиотеке и краеведческом музее и, разгадав символику графского герба, нашли драгоценную шкатулку с фамильны­ми сокровищами.

Так что одним кладоискателям шагать по чащобам с лопатой и металлодетектором, а другим — сидеть в пыльных архивохранилищах. Никакой романтики и экстрима? Кому как. Наша отечественная история после Ок­тябрьского переворота 1917 года — сплошное минное, точнее «мифное» поле. Перелистываешь ранее недоступные по идеологическим и режим­ным соображениям документы, и рвутся, лопаются исторические мифы.

На местности клады искать легче, потому что есть ориентиры: полу­разрушенные старинные здания, вековые одиночные деревья, замшелые валуны, курганы... Современная статистика утверждает: в тридцати про­центах кладоискатели добивались успеха. Были бы здоровье да интерес.

В нашей новейшей безликой истории нет ориентиров. Только даты да исторические символы: «красные», «белые», «герои револю­ции», «враги народа»... А без людей в истории клад не найдешь. При­дется персонифицировать и «героев», и «врагов» — все они люди: жили, любили, страдали...

24 августа 1991 года президентом РСФСР Б.Н. Ельциным были под­писаны указы № 82 «Об архивах Комитета государственной безопасно­сти СССР» и № 83 «О партийных архивах».

При отборке документов для передачи в созданный в сентябре того же года Центр документации новейшей истории Тюменской области, переименованный позже в Государственный архив социально-политиче­ской истории Тюменской области, в архивных фондах Управления КГБ СССР по Тюменской области была обнаружена датированная 1923 годом чекистская ориентировка по розыску отчеканенных из драгоценных ме­таллов орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России».

Но в дореволюционной российской наградной системе, отменен­ной 10 ноября 1917 года декретом новой власти — Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и Совета народных комиссаров (СНК), таких орденов не было. Значит, их могли учредить лидеры Сибирского белого движения.

Серьезных исследований о наградах и знаках отличия противобор­ствующей советской власти во время Гражданской войны 1918—1922 го­дов силы не существовало.

Автор изданной в 1961 году в Париже книги «Ордена и знаки отли­чия Гражданской войны 1918—1922 годов» П.В. Пашков беседовал с ве­теранами Белого движения, изучал их воспоминания и эмигрантскую прессу. Но не мог использовать советские архивы. Так что приведенные им сведения, хоть и проверенные показаниями очевидцев тех далеких событий, требовали документального подтверждения.

История учреждения знаков отличия для поощрения героизма, поднятия духа и морального стимулирования бойцов и командиров Ра­боче-крестьянской Красной армии известна.